Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Прошлое и будущее культуры в их взаимосвязи

«Что было, то и теперь есть, и
что будет, то уже было, и Бог
воззовет прошедшее».

(Еклессиаст. Гл. 3, 15)

  Известный парадокс: прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее не имеет протяженности, - справедлив, только если прошлое - это то, что было, будущее - то, что будет, а настоящее - то, что есть сейчас: мгновение, грань между прошлым и будущим. Но на деле-то, прошлое не проходит, не исчезает бесследно в небытие. Можно поспорить о том, все ли, что как будто прошло, - осталось, живет в том, что именуется настоящим. Бесспорно, однако, что кануть в Лету не так просто, хотя исчезновение и кажется неизбежным, как об этом писал Г.Р.Державин в приведенном ранее в этой книге стихотворении о реке времен.
  Но ведь сама мысль Державина об этом, его стихи до сих пор живы. А вечность, о которой он упоминает, - это еще вопрос, что она собой представляет. Если это полное ничто, пустота, дыра, в которой исчезает все, тогда это не вечность, а именно ничто, небытие. Вечность - это нечто, нечто пребывающее, длящееся. Бесконечно, безгранично, но длящееся. Значит не пустое. И то, что «уходит» в вечность, не проваливается в никуда. Оно продолжает пребывать. И блокадная зима, которую некто пережил ребенком, пребывает и в нем и в вечности. Ничто не исчезает. Меняется лишь форма бытия того, что прошло. Если нечто совсем исчезло, то наверное его и не было вовсе. Другое дело, что и как сохраняется в мире, в человеке, в обществе, в культуре - из того, что будто бы прошло? Что и как из этого «прошлого» есть и будет, останется, но уже настоящим и будущим. В снова появившихся в России в сентябре 1998 г. очередях было что-то от блокадных и послеблокадных очередей.
  Во всяком случае будущее без прошлого немыслимо. Именно прошлое беременно будущим. И в этом смысле будущее - момент прошлого. Ребенок, который родился, уже есть. И до рождения он есть. А до зачатия вроде бы нет ни ребенка, ни его настоящего, ни прошлого, ни будущего. Зачатие - это как раз переход из небытия в бытие. Но ведь это и случайная (а может и неслучайная) актуализация самого прошлого, его развертывание, в том числе и в беременность. То, что будет, - рождение, - содержится в том, что было, как-то присутствует в нем. И появляясь, не исчезает, а сохраняется, изменяясь.
  Иногда, правда, хотелось бы, чтобы исчезало. Если не все, то многое. Хотелось бы освободить будущее от прошлого. Но почему и от чего освободить? И возможно ли это, и что это значит?
  Прошлое, живущее в нас, с которым, и частично в котором, мы продолжаем жить, зачастую гнетет нас как уже свершившееся и неизменное, неотменяемое. Самое яркое свидетельство этого - конечно совесть, которая может превращать жизнь человека в настоящий ад. В опере Мусоргского «Борис Годунов» очень сильно изображены муки совести царя-грешника: О, совесть лютая, как тяжко ты караешь! Когда партию Бориса Годунова пел Федор Шаляпин, эта фраза звучала как придавливающая облеченного властью человека, в душе которого уже не будет покоя. Но даже если нет того, чего стоило бы так совеститься, жизнь человека - это постоянный ад из-за, вольно или невольно, случившегося или неслучившегося с ним, определяющего (в той или иной мере) несовершенство, ущербность его бытия. Можно справедливо возразить, что жизнь не только ад; и от рая в ней что-то есть: плотские и духовные наслаждения, восторги любви и многое другое. Но и это, став прошлым, способно приносить адские муки: нет более великой скорби в мире, чем вспоминать о времени счастливом в несчастьи! (Данте. Ад.)
  Человек страдает от ошибок, которые он когда-то совершил, от содеянного, или наоборот, от того, что он не сделал, не смог, не решился сделать, когда было надо и возможно. Даже от несовершения греха. И порой хочется ему избавиться от своего прошлого. Но можно ли избавиться, и каким образом? Убить себя, как Иуда, ибо, скажем предательство, жжет нестерпимо, и не избыть его даже в вечности. Но Каину и смерти не дано.
  Психологи давно заметили, что любой человек стремится как бы убрать из сознания свое неудобное, мешающее жить прошлое, забыть о нем. Но если это и удается, то чаще всего остается заноза где-то в подсознании, в сердце: О память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной (К.Н.Батюшков). И время от времени эта сердечная боль всплывает в сознание, оживает.
  Есть, правда, еще один известный психологический механизм. Не для устранения, но для видимого изменения прошлого. Механизм оправдания своих былых решений и действий, через ссылку на обстоятельства, на неизбежность того, что делалось под сильным давлением извне. Упоминавшийся уже царь Борис (Годунов) в опере Мусоргского оправдывается именно таким образом: Не я, не я Ваш лиходей! Не я! Воля народа!. Этот царь в опере, и в послужившей ей основой трагедии А.С.Пушкина, по крайней мере страдает. В жизни же крупные и мелкие тираны всех времен чаще всего прощают себе зверства, совершенные ими, по их приказам, при их согласии. Обеляют себя некоей высшей целесообразностью, необходимостью поступаться «малым» (личными судьбами, жизнями людей и их групп), якобы во имя интересов государства, нации. Хотя на самом деле в основе преступных деяний обычно элементарное стремление любой ценой завоевать или сохранить власть. В связи с этим прошлое переоценивается; ему придается иной смысл: фактически смысл добра злу. Но зло все равно остается злом при всех ухищрениях тех, кто хотел бы избежать ответственности за него. И именно остается, не исчезает вовсе.
  Еще одна, тоже пожалуй иллюзорная, возможность избавиться от прошлого, - попытаться изменить его в настоящем: исправить, скомпенсировать. В общем-то это невозможно, ибо, что сделано, то сделано. Правда, есть надежда на то, что искреннее раскаяние и соответствующие действия позволяют все-таки как бы преодолеть прошлое, исключая из жизни то, что в ней было злом. В простейших случаях речь идет, скажем о том, чтобы избавиться от алкоголизма, пристрастия к наркотикам, порочных страстей, чтобы больше не обижать своих близких. То есть, учитывая беременность прошлого будущим, таким образом обеспечить иное будущее, освободив его от прошлого, начав в определенных отношениях жить вроде бы заново, с нуля. Смущает, при этом то, о чем написал И.Губерман:
  Святой непогрешимостью светясь от пяток до лысеющей макушки, по старости в невинность возвратясь, становятся ханжами потаскушки.
  В более сложных случаях предполагается не просто раскаяние, а покаяние, способное перевернуть душу. Дающее возможность коренной сущностной перемены в человеке, в его жизни. Идея покаяния, развития в христианстве, связана с идеей спасения души (не покаешься - спасен не будешь) и идеей преображения человека в этой жизни и при переходе из нее в жизнь вечную. Все три эти идеи вместе персонифицированы в образах святых, бывших до этого грешниками. В русской народной песне «Жило двенадцать разбойников» поется о том, что их атаман злодей Кудеяр, у которого Господь вдруг пробудил совесть, ушел в монастырь и начал служить Богу и людям. Мечта о том, чтобы через покаяние, то есть действительное признание неистинности своего прошлого (прошлых мыслей, чувств, намерений, действий), освободиться от него, преобразившись, - мечта распространенная и замечательная. Тенгиз Абуладзе в горьком кинофильме «Покаяние» одним из первых призвал сограждан бывшего СССР покаяться, чтобы найти «дорогу к храму». И после этого не раз звучали и звучат подобные призывы. Понятно, что так же как чилийский диктатор Пиночет, так и бывшие советские диктаторы не в состоянии покаяться. Другие люди (тоже не святые!), чья вина и ответственность за происходившее (репрессии, лагеря) конечно не столь велика, но все-равно требуют покаяния, - и эти люди в подавляющем большинстве не считают вину и ответственность своими. А значит и каяться не в чем: ведь ничего «такого» не делал, или делал то, что все. Поэтому компартия жива в России, и не бессильна и пока что многочисленна.
  Я пишу не о том, что покаяние бессмысленно, бесполезно, раз его вот так, как бы и не бывает. Бывает, но к сожалению редко. Но даже когда бывает, то от прошлого-то оно не освобождает никого. Совсем с нуля не начинается ничто: шрамы от того, что было остаются. Преодоленное вроде бы прошлое в известной мере довлеет, саднит, не проходит бесследно. И в редких исключительных случаях коренных переломов в жизни людей - прошлое не исчезает. Освобождение от него - иллюзия. Наоборот, оно начинает жить более напряженной жизнью в каждой «переломившейся» душе. Человек от своего прошлого может освободиться только со смертью. Но его прошлое и с ним не умирает, ибо он все же только микрокосм, и его жизнь и смерть существуют не сами по себе и не в отдельности от всего: от жизни поколений, от бытия вселенной, от будущего, в котором и он как-то будет после смерти. Утопическая фантазия Николая Федорова, мечтавшего о достижении бессмертия для всех (в том числе и для уже умерших) людей, о воскресении прошедших поколений, - основывалась на уверенности в живучести прошлого.
  Я рассуждал обо всем этом до сих пор применительно к отдельному человеку. Но у общества, у человечества, у их судеб, есть что-то схожее с судьбой каждого из нас. В жизни человеческих сообществ происходило и происходит многое страшное, бессмысленное, становящееся давящим и определяющее дальнейшее существование, делающее реальной угрозу его прекращения. Диктатуры, войны, геноцид, разрушение природы. Цивилизованные народы сами прокладывают пути своей гибели. И недаром появляется тяготение к освобождению от жуткого прошлого. Но убить себя, по общему решению, обществу не дано. Забыть о том, что было, в прямом смысле слова, начисто потерять историческую память, память прошлого - практически невозможно. Но возможно оскопить историческую память, изменив оценки событий, замолчав одни факты и выпятив другие. Губерман точно подметил:
  Нам глубь веков уже видна неразличимою детально, и лишь историку дана возможность врать документально.
  В той или иной мере это делается при всех политических режимах, хотя ощутимее и бесстыднее всего - в тоталитарных государствах, с благословения властей. Историки и идеологи, в том числе и ангажированное искусство, художественная и даже мемуарная литература, средства массовой информации - нередко представляют бывшее небывшим, небывшее бывшим, изображают события и сцепляют факты, как выгодно «начальству». У властей, которым всегда мешает нечто из прошлого, появляется искушение уничтожить опасные документы, посжигать или потерять кое-что из архивов. В самом лучшем случае - спрятать от людей в специальные хранилища, доступ в которые строго ограничивается. Нежелательную литературу - не издавать, а если издано - то изъять из библиотек.
  Это делается повсеместно, хотя по-разному, в разной степени в разные периоды жизни разных государств. Мне больше известно о том, как это делалось у нас, в Советском Союзе. Ведь, например, я и мои сверстники в детстве, в послевоенные годы, с увлечением играли в героев не только отечественной, но и гражданской войны. В школьной истории, в рассказах и кинофильмах о них, они красиво убивали врагов революции, белогвардейцев, порой сами красиво погибали. Белые изображались злобными, жестокими, подлыми, часто глупыми. А красные - благородными борцами за народное счастье. Мифы о них, о Ворошилове, Буденном, Чапаеве, оказались действенными. Ведь никто из нас, мальчишек, не понимал, что гражданская война была братоубийственной. Немногие литературные произведения, авторы которых пытались честно отобразить характер войны (Конармия Бабеля) находились под запретом. Так же как потом только в «самиздате», в перепечатках долгое время по рукам ходила книга Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» о другой войне, которая в России называется Великой Отечественной. Прошлое в его целостной правде кажется властям не только ненужным, но и идеологически опасным. Его искажают, ретушируют, мифологизируют, исходя из партийных, политических и своекорыстных интересов.
  Сегодня, в желании обелить то, что долго и, к сожалению успешно, очерняли (жизнь дореволюционной России, церковь, дворянство и т. д.), совершаются те же операции, но с другим знаком. Кое-кто, в том числе и из известных писателей, стал утверждать, что крестьяне в царской России жили чуть ли не припеваючи. И непонятно тогда почему Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо» называл деревни «Терпигорево», «Неурожайка», и описывал кошмары строительства железной дороги теми же крестьянами. Николая II, которого после Ходынки называли кровавым, теперь объявили святым. Но разве же он святой? То, что сделали большевики с ним и его семьей, ужасно. Но при жизни-то он и его коронованная супруга совершали не просто грехи, а тягчайшие. Если бы не Николая и тех, кто был в его окружении, преступная бездарность в управлении страной, - весьма вероятно, что большевики никогда не пришли бы к власти, и многих невероятных бедствий России удалось бы избежать. А он ведь так и не понял своей вины и ответственности за это.
  В общем же одни мифы сменяются другими. Миф о том, что прошлое было никуда не годным (миф революционеров), а вот теперь (или завтра) наступает новая, настоящая хорошая жизнь, - сменяется мифом о том, что сегодняшняя жизнь страшна, а в прошлом люди жили лучше (миф реакционеров, консерваторов). И первые настаивают на необходимости освобождения будущего от прошлого. Так, после революции, в России известные слова из песни: отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног - стали прямым руководством к действиям. Отречение от старого мира выражалось в том, что у целых слоев населения отнималось все. Права, в том числе и право на свои убеждения, мысли, чувства, верования (если они расходились с линией партии, которая сама и определяла наличие и степень расхождения). Отнималось имущество, нажитое по-разному, но и то, которое доставалось вполне честным трудом. Отнималась свобода, и в духовном и в физическом планах, когда происходили массовые репрессии, ссылки в лагеря, в отдаленные северные и восточные районы, депортации целых народов. Отнималась, наконец, и сама жизнь представителей не только буржуазии, дворянства, духовенства и интеллигенции, но и крестьянства, рабочего класса и самих революционеров-партийцев старой закалки. Прах с ног строителей нового общества отряхался путем разрушения храмов, самой веры, а в общем путем отказа (в чем-то временного и противоречивого) от ценностей старой культуры. Даже Достоевский, писатель уж никак не буржуазный, долгое время официально числился реакционным и вредным сочинителем.
  В нынешней России, мучительно реформируемой, опять совершается нечто подобное. Вместе с естественным стремлением очиститься от наносного, от того, что было вымученным в годы Советской власти, проявляется тенденция к освобождению от всего, что было в это время, и к освобождению разом. А было-то очень разное. Система среднего и высшего образования, при всех ее издержках, обладала целым рядом преимуществ, в сравнении с тем, что есть в западной Европе и в США. Культура, несмотря на дикие изломы ее развития, не была убита вовсе, хотя была изуродована до неузнаваемости. Вообще метаморфозы ценностей жизни и культуры в СССР были удивительными и, в то же время типичными.
  К примеру, изничтожали в нашей стране монотеистическую религию, насаждая самый крайний вариант атеизма. Но ведь не религию вообще уничтожали, если вглядеться в происходившее повнимательнее. Потому что при этом возвращали прошлое, казалось бы давно ушедшее в небытие, - древность, языческую древность. На место веры в единого и далекого бога вернули веру в близкого обожествленного предка-вождя. Ввели поклонение вождям, сначала умершим, потом и живым: их памятникам, заповедям, священным книгам (Полное собрание сочинений Маркса и Энгельса, Ленина, Сталина). Построили мавзолей, ввели ритуал, сформировали культ. Я еще помню священный трепет при приеме в пионеры. Это было вполне религиозное чувство. В послевоенные годы, во всяком случае, до его смерти, Сталин для всех, или почти всех детей (и не только детей) практически выступал как всеобщий отец, живое божество. В этом не было чего-то принципиально нового, кроме технических деталей. Все это уже было в истории человечества. Таким образом, будущее освобождали и оберегали от одного прошлого, недавнего, - через возврат другого прошлого, забытого или полузабытого, неузнаваемого.
  Потом, в годы перестройки, вроде бы отказавшись от этого, попытались вернуть отринутое однажды прошлое и освободить будущее от прошлого совсем только что бывшего. Восстановили храм Христа- Спасителя, уничтожив бассейн, который был на месте взорванного большевиками храма. Бывшие секретари ЦК, обкомов и райкомов КПСС и ВЛКСМ бьют поклоны в церквах и истово крестятся. И начинает складываться новая мифология, еще неясная, неустойчивая. Обнаруживается нужда (больше у государства, чем у людей) в какой-то новой идеологии. И вот уже мифологи и идеологи (не революционеры, скорее консерваторы и реакционеры) хотят освободить, обезопасить прошлое от будущего. Будущего, как считают они, - грозящего утратой национальных святынь, национальной самобытности, национальной культуры, и культуры вообще. Врагами прошлого, с их точки зрения, выступают демократы, а также евреи, продающие Россию Западу, толкающие ее на путь развития, ей несвойственный.
  Основания для таких опасений видятся в том, что ведь и правда, Запад после падения «железного занавеса» ворвался к нам не только с новыми технологиями, компьютерами, товарами и иностранными словами. Не только с некоторыми завоеваниями своей и нашей эмигрантской культуры. Но и со всем тем, что на самом Западе не считается культурными ценностями, с тем, от чего они сами хотели бы уберечь свое будущее и будущее человечества, с тем, что является уже прошлым в настоящем.
  Это не означает отказа от прошлого, тенденции к освобождению от него. Наоборот - это везде (и на Западе, и на Востоке, и в России) - стремление сохранить прошлое, то есть подлинную культуру (другое дело, как понимается ее подлинность!). Прошлое, при этом, отстаивается не в плане его консервации, а в плане развития порожденных столь разными культурами человеческих ценностей: Веры, Добра, Красоты, Любви, Милосердия.
  Конечно, я говорю не о тех, кто хотел бы вернуть прошлое коммунистическое, соединенным с националистическими идеями, что ведет к дикому симбиозу коммунизма и оголтелого антисемитизма.
  В ХХ веке (точнее, начиная с XIX) идут сплошные переоценки ценностей. Те или иные святыни отдаются на поругание и снова возносятся. Переосмысляется история, в том числе и история культуры. Одни и те же исторические деяния то оправдываются, то осуждаются. Все прошлое на земле продолжает жить в настоящем и беременно будущим. Несмотря на любые попытки «абортов» - уничтожения в зародыше - культура жива, ее ценности порождаются снова и снова. Хотя есть и попытки предотвратить новые рождения, законсервировать и жизнь и культуру, сделав жизнь стандартной, и, соответственно этому, воспитать людей, для которых прошлое культуры - только памятники. Ценимые, положим, но не живые. И то, что представляет собой антикультуру, то, в чем реализовалась античеловечность, - смотрится тоже в качестве неживого прошлого, от которого можно легко отделаться. Забыть переоценить, объяснить, оправдать. И освободить будущее от этого. Так легче жить. Ибо при живом прошлом - жива и ответственность человека за него. И если прошлое, которому не надо бы рождаться и жить (лагеря, убийства, зверства людей, расовая и национальная рознь), - живо, то оно вопиет о действенном покаянии. Не о замаливании грехов, а о преодолении давящей силы этого прошлого в будущем каждого из нас. Тогда только покаяние становится возможным и для группы, и для нации, и для так называемой интеллигенции.

 
© www.textb.net