Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Время в сфере эстетических явлений

  Эстетические и художественные процессы и явления имеют весьма своеобразные отношения со временем. Прежде всего, они устремлены к тому, чтобы не быть в «обычном» времени, быть как бы вне того, или над тем временем, которое измеряется, рассчитывается. В процессах творения и восприятия художественных и эстетических ценностей естественно начисто забывать о таком времени, как бы выпадать из него, проваливаться или подниматься будто бы во вневременность. Представителям культур, в которых время не является ценностью, или ценность его минимальна, и в жизни свойственна артистически-художественная небрежность в отношении с ним. Таков, например, русский человек, который, по выражению Г.Федотова, скорее «артист», чем «деляга»: «С утра садимся мы в телегу и рады голову сломать, и презирая лень и негу, кричим: пошел,...» (Пушкин А.С.Телега жизни).
  Но время ни в жизни, ни в искусстве не исчезает вовсе. Реальные эстетические отношения и художественная деятельность создают свое, иное, необычное время. И оно имеет особенности: и те, что зависимы от специфики типа культуры, в которой возникают, и те, что выражают темпоральное своеобразие сферы эстетического и художественного вообще, а в частности - видов эстетических отношений и искусства, стилей и даже жанров последнего.
  В культурах западноевропейского типа, в которых, как уже отмечалось, время, условно говоря, суперрационализовано, - эстетические отношения и искусство, с одной стороны, тоже все более рационализируются, а с другой, и исходно, и по мере усиления рационализации жизни, - противодействуют чрезмерной рационализации.
  Именно в европейской цивилизации, утвердившей в ХХ веке представление о времени как о четвертой координате вселенной, - издревле оказался наиболее разработанным образ временного потока, реки времен, непрерывно и невозвратно текущей из прошлого в будущее, из вечности в вечность. Причем, человек, вся его жизнь, были помещены внутрь этого объективного, независимо от него существующего потока событийно-временных изменений, в которых все человеческое (в том числе и народы и культуры) и порождается и, в общем бесследно, исчезает. Искусство отражало такое воззрение. Очень мощно это выразил русский (но уже во-многом по-европейски русский!) Поэт Г.Р. Державин:
  Река времен в своем стремленьи
  Уносит все дела людей
  И топит в пропасти забвенья
  Народы, царства и царей.
  А если что и остается
  Чрез звуки лиры и трубы,
  То вечности жерлом пожрется
  И общей не уйдет судьбы.
  Но в Западной Европе, как раз в отличие от России, подчеркивалась не только мощь временного потока, но, постепенно, все больше, во- первых, дискретность непрерывности, а во-вторых, возможность посредством человеческой активности, если не преодолевать власть времени, то все же овладевать им, используя его. При этом ясно было, что использовать прошлое нельзя уже (только как результат, существующий в настоящем), а будущее - нельзя еще. Но зато вроде бы можно, высоко ценя время как настоящее, проектировать и строить свое будущее. Можно организовывать свою жизнь во времени, учитывать и содержательно насыщать время, фактически порождая время иное, с иной, нежели у объективного потока мгновений, содержательной наполненностью, с предельно четкой целевой направленностью. Стремление Фауста к мгновению высшего накала, абсолютной ценности, венчающему цепь времен, характерно в этом смысле. Правда, таким образом, не исключался уход всего человеческого в безвременье в связи со смертью. Как бы ни организовывалось время, используемое человеком, чем бы ни насыщалось, как бы тесно ни связывалось настоящее с будущим, - в случае смерти этого человек, этой культуры, - все прекращалось, проваливаясь во вневременность, в невозвратность прошлого.
  На Востоке время иначе мыслилось и ощущалось. С ним и к нему устанавливались иные отношения. Там в большей мере сохранялось то, что было характерным для мифологических периодов жизни человечества: «В мифологические времена прошлое не уходило из настоящего, продолжая присутствовать в жизни».
  Время на Востоке в больше мере осмыслялось не как линейно однонаправленный поток, а как нечто завершенное, когда в настоящем вполне реально живет прошлое, а, в определенном смысле, и будущее. Может быть это связано с доминированием правого полушария мозга, реализуемым в древности более, чем сейчас, и в культурах Востока более, чем в культурах Запада. Если это так, то такое «более» весьма существенно, ибо время, в связи с этим, не только осмысляется и воспринимается, но и течет по-другому.
  М.Мамардашвили в своих лекциях о Прусте говорил о переживании текучести, о растягивании настоящего. Пруст, фиксируя это, противопоставлял обычному западноевропейскому, неадекватному с его точки зрения, существованию и пониманию времени, иное его существование и понимание. Дело в том, что в западноевропейской культуре, в жизни людей цивилизации этого типа стала преимущественно значимой дискретность времени, на первый план выдвинулась ценность его отдельных мгновений, а точнее - их цепей. Вся жизнь, все ее проявления оказались привычно ориентированными на особую значимость этих, в общем линейных и однонаправленных, цепочек моментов. Все в жизни ставится в достаточно жесткие временные интервалы. Европейская цивилизация в этом смысле, как и во многих других, влияет на всю современную жизнь. И сфера эстетических и художественных явлений - не исключение.
  Так, все более некогда стало вынашивать и отделывать художественное произведение. Еще Г.Гейне в Путешествии по Гарцу, вспоминая Горация с его изречением: «Пусть написанное пролежит у тебя девять лет» замечал, что, во всяком случае без Мецената, он, Гейне не мог бы выдержать и двадцать четыре часа, не то что девять лет. Желудок мой, язвил Гейне, не интересуется бессмертием. Гейне отчетливо сознавал, что в этом (по выражению философа Панглоса) «лучшем из миров» надо иметь деньги, деньги в кармане, а не рукопись в ящике стола. Деньги и время оказались связаны теснейшим образом. И ценность времени все более подменялась его стоимостью. И темы создания произведений искусства, и сами эти произведения, стали супердинамичными. Пьесы превратились в «мыльные оперы», романы в дайджесты. Пулеметная проза, стихотворения в одну строчку. По музеям люди почти бегут, музыку слушают часто походя, занимаясь другими делами. Кино и телевидение преодолевают все временные ограничения.
  Конечно, бывает, что для искусства отводят специальные части времени: и для чтения, и для концерта, и для театра, как для созерцания природы (во время летнего отдыха или week-end). Однако это ведь именно специально отведенное время. Эстетическое и художественное наслаждение ставятся во временные рамки: «от сих до сих». Но тогда ведь и наслаждение неполное. Кажется тот же Гейне приводил высказывание Лопе-де-Вега: «Но если я буду вкушать это наслаждение столь рассудительно и с такой оглядкой, это уже не будет для меня наслаждением». Возможно ли любоваться красотой, поглядывая на часы, или даже подсознательно ощущая гнет временного пресса? Человек в таких случаях вкушает наслаждение не тогда, когда ему этого хочется, а тогда, когда позволяет расчет времени, когда время специально для этого освобождено. Но и в «освобожденные» моменты человека чаще всего «поджимает» подспудное ощущение чего-то более значимого, подспудно необходимого, что было до и ждет его после эстетической или художественной ситуации. И почти никогда не удается полностью раствориться в ней, уйти от контроля за внешним временем, от власти его над собой: «Радость мгновения не переживается как полнота вечности, в ней есть отравленность стремительно мчащимся временем».
  Возможно именно поэтому в самом искусстве и в эстетическом восприятии и искусства и окружающего мира, - столь очевидны и настойчивы попытки остановить бег моментов времени, прервать их череду. Или «размыв» время, как это делали импрессионисты в живописи, или «остановить» как Ван-Гог или Сезани, или поймать в настоящем, в одном моменте всю вечность:
  В одном мгновеньи видеть вечность,
  Огромный мир - в зерне песка,
  В единой горсти- бесконечность
  И небо - в чашечке цветка.
  В.Блейк.
  Герои А.Грина делали «хорошую минуту». Но заметьте, по- человечески хорошую, но только на время выпавшую из цепочки других минут. А дальше? Дальше опять: ускоренное движение практически значимых мгновений, но не самоценность времени жизни.
  М.Мамардашвили в упоминавшихся уже лекциях о Прусте говорил и о внутренней человеческой активности, которая создает свое время, свою длительность, ибо только воистину волнующее нас длится, живет. Такое «волнующее» открывается нам в истинной любви и в подлинном эстетическом и художественном чувстве (не в суррогатах того и другого). Именно в таких ситуациях порождается время как ценность. Не как значимость, не как полезное, удобное, комфортное времяпровождение, а как глубокие и возвышенные радость и страдание, наслаждение и боль, как непрерывное переживание, глубоко содержательная текучесть бытия, растянутое настоящее, в котором присутствуют и прошлое и будущее и, в общем, вечное. Как писал Бердяев, «творческий взлет выходит из времени и развременяет существование».
  Слова влюбленных, над которыми часто посмеиваются (вечно твой, твоя и т. д.) в общем-то истинны. Да, этот взлет пройдет, но хотя бы однажды души двоих на деле приобщились к вечному. М.Пруст, согласно М.Мамардашвили считал, что любая душа может, хотя бы перед смертью, открыться на бесконечность, преодолевая временность. Но ведь такое случается не только перед смертью, а и в любви, в искусстве: в его создании и в восприятии, в эстетическом наслаждении. Но так случается, мир по-человечески длится, при условии, что он непрерывно воссоздается. А создать устойчивое богатое, целостное, насыщенное время, не распадающееся на значимые и незначимые клеточки, измеряемые стрелками секундомера, - не всегда возможно и всегда не просто.
  Современный человек чуть ли не с рождения попадает в повседневный цейтнот, из которого никак не выбиться, к которому, правда, можно как-то приноровиться. В этом цейтноте по молодости иногда даже нравится быть, но в конце концов он выматывает душу до предела. И человек ищет возможности преодолеть, или хотя бы скомпенсировать, это цейтнотное состояние, в частности посредством искусства. Западноевропейцы и североамериканцы естественно обращаются при этом к жизни, верованиям и искусству азиатского Востока. К традиционности, ритуальности, недвижности. К замершей волне Хокусая. К хайку Буссона:
  Белая хризантема.
  Вот ножницы перед нейзамерли на мгновенье.
  Вспоминают негу Восточного Дивана и индийской сладострастности. Пытаются проникнуться созерцательным углублением йоги и буддизма, и опьянением «настоящей» жизнью, которое воспевают персы и таджики:
  Коль день прошел, о нем не вспомяни,
  Пред днем грядущим в страхе не стони.
  О прошлом и грядущем не печалься,
  На миг один в блаженстве утони.
  В эстетических и художественных ситуациях, порой все еще как-то удается создавать и переживать полноту времени. Ибо эти ситуации всегда уникальны. В том смысле, что художественная деятельность возможна только как индивидуальное творчество. И в эстетических отношениях момент индивидуального творчества неизбежен. Эстетическое созерцание не пассивно. Даже если это всего лишь мгновение, но протекшее как «приобщение к вечности» (Н.Бердяев). По мысли Н.Бердяева «развременяет существование» любой творческий акт. Но тем более это касается таких моментов творческой деятельности, когда ее содержание и форма предельно-органично едины, когда и возникает эстетическое отношение, то есть - конкретная и действительная целостность жизни. Мы ведь можем видеть, слышать, осязать действительность, изменяя ее, даже творить ее и в ней, но и при этом целостность жизни и ее образа может быть неполна, а время будет внешним и распавшимся на отрезки длительности. И жизнь, и время жизни, конечно могут быть так или иначе организованы и организуются в любой деятельности, тем более в творческой. Но эта организация, как бы совершенна ни была, сама оказывается подчиненной времени, созданному данной культурой. И только в эстетическом отношении, в эстетическом и художественном творчестве существует то, что П.Флоренский называл «эстетической принудительностью», создающей совершенно особый темпоральный «порядок», при котором, скажем «музыка, перестает быть только во времени, но и подымается над временем». Когда: «Активностью внимания время музыкального произведения преодолевается, потому что оно преодолено в самом творчестве, а произведение стоит в нашей душе как нечто единое, мгновенное и вместе вечное, как вечное мгновение, хотя организованное, и даже именно поэтому, что организованное». Время, согласно Флоренскому входит в изображаемую действительность (в изобразительном искусстве) как безусловно необходимая сторона существования произведения. И уже это время «строит» произведение. Дает ему внутренний ритм. То же самое касается и любого эстетического отношения. Эстетическое взаимодействие наше с природой, цветком, красотой человека (и в любви в том числе) в этом смысле подобно художественному творчеству (или скорее наоборот). При этом особенности характера и течения времени, порожденного каждой из культур, создают характерные черты эстетических и художественных ситуаций. В каждой из культур есть своя темпоральная окрашенность эстетических отношений, художественных явлений и, в свою очередь, своеобразная эстетическая окрашенность времени (его течения, интервалов, вечности).
  Конечно, разные виды эстетических отношений и разные виды искусств творят разные временные оттенки, по-разному создают, изменяют время и взаимодействуют с ним. Одно дело музыка, где, говоря словами Флоренского «координата времени господственна», другое - изобразительное искусство, в котором происходит как бы «запись ритма образов» (Флоренский). Одно дело поэзия, которая тесно связана с музыкой, а другое дело - проза, даже ритмичная. И все же любой художник (и в декоративно-прикладном искусстве) образует и закрепляет внутренние мелодии и ритмы в трепет своей души в разных материалах и вызывает в слушателе, читателе, зрителе - ответный трепет, ощущение ритмов, временную глубину. Но главное, поскольку речь идет об эстетически ценном, поскольку в любых эстетически художественных ситуациях время, так или иначе творится, преображается. И в этих ситуациях существует оно-таки само как ценность, как свобода (не хаос, не проп...), как предельная полнота и абсолютность духовного бытия при неразличимости в нем прошлого, настоящего и будущего.
  И это очень важно и имеет отношение не только к искусству, к эстетическим ситуациям. Время культуры и ее ценностей целостно. То, что мы называем прошлым, настоящим и будущим в этом времени связано между собой не линейно. Современная культура и культура будущего - немыслимы вне их органичной содержательной связи с культурой прошлого. Связи эти, однако, далеко не всегда кажутся действительно жизненно значимыми. Ценность прошлого для будущего в общем признается, хотя трактуется зачастую слишком прямолинейно. А что касается ценности будущего для прошлого - ее вообще не рассматривают всерьез.

 
© www.textb.net