Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Время и нравственные ценности

  О связях времени и нравственных ценностей (впрочем, не только нравственных) уже давно и очень интересно размышляет профессор НовГУ А.П.Донченко. Это не значит, что им охвачено всё, что разрешены главные трудности в раскрытии существа этих связей. Но он очень удачно и тонко поставил и высветил целый ряд проблем и их граней и, в частности, показал как раз то, что время (и его ценность) и нравственные ценности не так просто соотносимы. Если вообще соотносимы. Ведь нравственные ценности вневременны, хотя и не вечны. Разумеется, это так, когда мы говорим не о нормативной морали. Она-то временна, изменчива, преходяща. И в любой из культур ее отношения со временем достаточно прозрачны.
  С одной стороны, само время включается в сферу моральных норм, оказываясь более или менее ценным, оцениваясь нормативно. Так, праздное времяпровождение, пустая трата времени явно аморальны в тех культурах, в которых время является ценностью. В этих культурах формируются предписания по поводу того, как надо тратить время (делу время, но и потехе час) и по поводу того, что надо обязательно делать вовремя: отдавать долги, вещи, взятые у кого-то на время, книги и т.д. точность (во всем) объявляется вежливостью королей, а неточность считается неприличной.
  Аристократической небрежностью, проявляемой ко времени, гордились обычно не настоящие аристократы, а дамы и щеголи полусвета. То есть, люди без ярко выраженных определенных нравственных устоев. Ибо, скажем, если рыцарский (неписанный) кодекс чести и позволял вовремя не платить по счетам (ростовщикам и вообще низшим по рангу), то он же не позволял опаздывать на поединок.
  Таким образом, время как ценность, имело непосредственное отношение к морали и как бы само становилось нравственно ценным. С другой стороны, моральные нормы существуют во времени. И то, что аморально сегодня (в этом обществе), то может быть одобренным, или не осуждаться, завтра, и наоборот. Нормы морали, как бы ни были устойчивы, устаревают и отмирают, или изменяются, порой до неузнаваемости. И уж во всяком случае, они не создают характера времени, не изменяют его, не уничтожают. Моральные нормы в культуре выявляют внешние формы нравственности и в действии зависимы от конкретности содержательно-нравственной наполненности, от степени их личной одухотворенности.
  Вот с этой содержательной, личностной составляющей нравственности (собственно с нравственностью!) время находится в сложных отношениях, повторяю, если оно вообще соотносится с ней. Возможности соотношения того и другого, а значит и само наличие связей между тем и другим, и характер этих связей, - различны в разных культурах. Особенности бытия (или небытия) времени и его ценности сказываются на реализации нравственных ценностей в жизни людей. Так, суперрационализванность времени в цивилизациях западноевропейского типа явно накладывает отпечаток на нравственность. Хотя высокая ценность и насыщенность своего времени насущными делами, заботами, даже развлечениями, - сами по себе ни нравственны, ни безнравственны. Но сильная подчиненность человека времени (и других его ценностей - ценности времени, при ценности настоящего и ближайшего будущего) создает-таки ситуацию противоречивости в конкретной реализации нравственных отношений и в нравственных моментах саморефлексии.
  Можно конечно делать добро и сверяясь с часами. Можно бывать справедливым или милосердным в данный момент (вовремя?), сейчас, здесь и теперь. Можно наверное жалеть именно в эту минуту, чтобы в следующую освободиться от чувства жалости или ослабить его настолько, чтобы сделать необходимый деловой звонок. Можно, признавая ценность не только своего, а и чужого времени, выявлять свою порядочность и деликатность в отношении к другим людям. Но если сила нравственного чувства требует отдаться ему безраздельно или воплотить его в действиях, которые никак не предполагались в это время, тогда возникает противоречие между временем как ценностью и нравственной ценностью как вневременной. Реализация конкретного ценностного отношения к ближнему, к человеку, которого надо любить хотя бы как самого себя, - чаще всего с трудом укладывается в тесные временные интервалы свободного времени делового человека. Времени свободного внутренне, когда человек может совсем забыть о настоящем и ближайшем будущем. Рационализованность времени пронизывает и окрашивает все сферы жизни, и что касается Бога, и что касается любви к нему и любви к другому человеку. Выражение «заниматься любовью» недаром порождено в этом цивилизационном поле. И в нем выражена деловитость в том числе и во временном аспекте. Сказать: мы будем любить друг друга два часа - это нелепо, а вот заниматься любовью в отведенный для этого промежуток времени - это звучит вполне нормально. Разумеется, скажут, ну тут и речь не о любви. Дело как будто бы в словах и оттенках слов. Ведь и правда, люди любого типа цивилизации и любят и страдают и бывают милосердны и совестливы не меньше, чем другие. Так ли уж важны формы выражения чувства, и тем более слова, слова, слова. Вроде бы ясно, что можно твердить самые вдохновенные (с виду) слова о любви и не любя, а можно, выражаясь сугубо по-деловому и прозаично, глубоко чувствовать любовь и проявлять ее в действиях. Так-то это так, но оттенки - это в чем-то то самое «чуть-чуть», в котором воплощено сущностное. Да, это лишь форма выражения. Однако, так ли уж неважно в чем и как выражается совестливость, например.
  Нет, я вовсе не думаю, что обычные люди цивилизации западноевропейского типа придерживаются максимы одного из героев О.Уайльда, а именно того, что совесть и трусость это одно и то же: совесть только вывеска фирмы. Но, очень высоко ценя дело и время, необходимое для него, поневоле живя в ритме, заданном в этом обществе этими ценностями, - человек и любит и жалеет и совестлив бывает в соответствии с этим.
  Во-первых, у него формируется позитивная действенная установка не делать ничего дурного сейчас, чтобы не было больно (совестливо) потом. В этом смысле видимо удобна и полезна нормативность жизненных отношений (при некоторой консервативности), характерная для средних слоев такого общества. В одной из северно-европейских стран, кажется в Голландии, окна даже на нижних этажах не занавешиваются, ибо: хорошим людям стыдится нечего. Повторяю, это - позитивная установка на то, чтобы жить и действовать в соответствии с нормами, чтобы не возникало стыдной ситуации. Во-вторых, если все же происходит нечто: что-то сделал человек, чего он совестится, то, если это серьезное прегрешение, и он все-таки не выпадает из жизни (не совершает самоубийства), то мучения совести несколько ослабляются тем, что прошлое не столь ценно как настоящее и ближайшее будущее. А в настоящем нет места для длительных устойчивых переживаний. Могут быть более или менее сильные уколы совести (по случаю). Может быть подспудное и порой сильное ощущение своей греховности, груза содеянного. Но, как того, что было - было, и все-таки прошло. Раскаяние тоже было и есть, но сейчас надо по-прежнему выдерживать быстрый темп жизни, чтобы не выпасть из нее, не стать самому прошлым, не перестать жить во власти времени. Опять-таки: у занятой пчелы нет времени для скорби. Для всего есть свое время. И для проявления доброты, и для любви, и для угрызений совести. Нравственность в ее реализации оказывается не вневременной, как и все остальное. И в логике развивавшейся рационализованной западноевропейской культуры. это правильно, даже если сами нравственные ценности (основания нравственности) признаются вечными.
  Но вот в жизненной логике восточных культур все это выглядит не совсем так.
  Как бы ни были различны эти культуры (арабо-исламские, индийская, китайская и др.), каждая из них в гораздо большей мере, чем европейская, сохраняет представление о нравственных ценностях как вневременных, веру в вечный нравственный миропорядок. И что касается человеческой жизни, человеческого поведения, отношений между людьми, - они тогда должны соответствовать этому миропорядку. Человек должен быть нравственным не потому, что это разумно (и ему самому от этого завтра будет лучше). И даже не потому, что душа его когда-то будет спасена (хотя в исламе есть отчасти и это!). Вечное нравственно­совершенное должно воплощаться в твоем личном совершенстве, в твоем поступке (и цепи поступков), чтобы в целом не нарушалась мировая гармония, не была нарушена воля Аллаха. Поэтому, а не из-за ближайших последствий действий, надо делать добрые дела (или хотя бы не делать зла, не вредить), быть человеколюбивым. Иначе говоря - жить в естественном стремлении к эталонной гармонии, которая задана прошлым, а не будущим (что выражено в традициях культуры, ритуалах, церемониальности поведения, в образе жизни), но в общем-то вневременна. Грядущее обеспечивается естественной добродетельной жизнью, в которой ценность всего сиюминутного определяется через связь его с высшими вечными ценностями. И поскольку ценности эти не подвержены временным изменениям, то лучше поменьше вмешиваться в настоящее, не пытаясь радикально менять его (если изменяться, то самому в нем). Недеяние ненасилие, известная восточная созерцательность могут пониматься по-разному. Внешне это порой выглядит бесстрастием, чуть ли не равнодушием к тому, что происходит с другими, отсутствием ярко проявляемого сочувствия и соучастия. И так оно тоже бывает. Но принцип, напротив, направлен к заботе о мире другого человека, столь же ценном, как и твой мир, страдающем от грубых вмешательств извне. Это, во- первых. Во-вторых, на общем фоне видимого бесстрастия всплески эмоций (в том числе и эмоций сочувствия, сопереживания) особенно ярки, остры, взрывчаты и на Дальнем и на Ближнем Востоке и в Индии. И в мощности этих кратких взрывов чувств тоже выявляется жизнь вневременных нравственных ценностей.
  Если же человек этого типа культур осознает или ощущает, что сильно отклонился от нравственного эталона, то, как и в других культурах, у него возникают проблемы с совестью. Но эти проблемы несколько иные по характеру, чем у европейца. Как бы ни было сильно раскаяние человека западноевропейского типа культуры, как бы мучительны ни были его воспоминания, они несколько приглушаются повседневной гонкой, а главное тем, что прошлого все-таки уже нет. И можно, вспоминая его, духовно преображаться (хотя бы иллюзорно, в сознании только), преображаться в настоящем для будущего. Ибо, повторяю, ценно прежде всего настоящее и связанное с ним будущее, определяемое им. Недаром христианство считают иногда, по сути его, религией преображения, религией, ориентированной на изменение мира, и внешнего и внутреннего.
  На Востоке в угрызениях совести в большей мере явлена ценность ушедшего как такового, безотносительно к настоящему и тем более к будущему. Муки совести человека восточного типа в меньшей мере ослабляются суетой повседневности (деловым темпом жизни). Они в этом смысле как бы не бывают на втором плане. Но они могут значительно смягчаться относительной фаталистичностью взгляда на мир и сознанием того, что то, что случилось, как бы ни был тяжек проступок, - есть временное во вневременном бытии нравственного пути, согласно с которым протекает жизнь.
  Я на время верный путь оставил,
  На который некогда вступил.
  Проблуждал я где-то эти годы,
  А теперь опять пришел сюда.
  Но о том, что возвратиться поздно
  К правде, - бесполезно сожалеть.
  Ли Хван (корейская поэзия).
  Сожалеть бывает бесполезно, но стойко пережить случившееся помогает видимо именно установка на непреходящую ценность самого верного пути, на его вневремнность. Причем и его ценность и его вневременность не абстрактны, а могут быть воплощены в жизни (и это-то никогда не поздно). В жизни, в которой все безнравственно, если путь неверен, и все нравственно, если он верен. В жизни, в которой нравственно совершенным может быть даже отказ от нее, самоубийство, если оно выполнено в соответствии с общей нравственной идеей или ритуальной нравственной нормой.
  Характерно, что и в европейской культурной традиции до того, как она приобрела сверхрационализованный характер, самоубийство при угрозе утраты чести и достоинства, считалось обычным проявлением добродетели, хотя и осуждалось церковью как грех.
  Рационализованный Запад и ритуализованный Восток, очень различные во многом, схожи в том, что и тут и там высокая ценность времени стала существенно сказываться на конкретном бытии нравственных ценностей, на характере самой нравственности.
  Таким образом, и в этом моменте, и вообще подтверждается то, что между ценностью времени в культуре и нравственными ценностями есть существенные связи. И не односторонние связи: «Течение времени приобретает смысл в зависимости от характера системы ценностей. Ценностная ориентация определяет ощущение времени, которое может быть мучительным и тягостным, радостно-возвышенным и вдохновляющим, творчески-насыщенным и захватывающим. Само время может оказать решающее воздействие на ценностные ориентации личности, а те, в свою очередь, могут определить субъективное течение времени». В разных культурах по-разному, по всюду порождаются специфические особенности нравственности и времени. Нравственные отношения, реализуясь, определяют не только окрашенностью времени, но и, в известном смысле, само его существование, когда, например: «Феноменологически обретенное время трансформируется в вечность, которая только есть и означает, что времени больше не существует».
  Речь идет и о том, что при жизненной реализации нравственного отношения (скажем, любви, жалости, совести) время может или концентрироваться в точку или растягиваться в бесконечность (вечность) и вообще исчезать в пике нравственного чувства, пике духовного возвышения или в бездне духовного падения личности. И о том, что при этом может теряться смысл прошлого как ушедшего, и былое выступает в качестве настоящего. А настоящее в других моментах, не длясь, вдруг проваливается в прошлое или обретает себя сразу как будущее.
  Во всяком случае под жизнью духа физическое время оказывается не властным, хотя человек, «носитель» духовного богатства (или бедности) - конечен, смертен, ограничен и временем и пространством.
  И это трудно поддается осмыслению (тем более описанию), ибо кажется, что понятие «время» (в нефизическом его смысле) употребляется нестрого, метафорично, а стало быть не имеет ничего общего с истиной. Кажется, что такие словесные игры со временем есть выражение человеческого тщеславия, суетности этой ничтожной «пылинки», которая пытается вообразить себя целостной вечностью, вневременностью, хотя бы и только в духовном бытии.
  Но то, что выглядит иллюзорным, надуманным, чересчур абстрактным, когда размышляют о времени в сферах религии и нравственности, становится вроде бы более зримым, если обратиться к сфере эстетических отношений и миру искусства.

 
© www.textb.net