Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Вера и время

  В отношении к культуре религию, религиозную веру рассматривают по-разному. Существует атеистическая позиция, согласно которой религия - это мракобесие, «опиум народа», «духовная сивуха», выражение и результат слабости человека, его невежества, бескультурья. Даже если это не воинствующий атеизм (типа ленинского), то все же считается, что культура не нуждается в религиозной вере, что нравственность не только не обосновывается, но и не поддерживается верой, что бог или не существует вовсе, или это - некая догматизация идеалов, которая не обязательна для разумного, просвещенного, цивилизованного, культурного человека. Б. Рассел, утверждавший, что нормальному культурному современному человеку не нужна вера в бога, сохранил бы из религии кое- что полезное для введения в рамки поведения людей. Но его рассуждения о религии, лишенной бога и догм, религии, не основанной на вере, - не оставляют ничего религиозного в такой «религии». Не единожды высказывалось мнение, что человек, его возможности, могущество его разума умаляются религиозной верой. А вера эта, к тому же, и впрямь нередко догматична и фанатична в своих установках, предписаниях и проявлениях. Различные церковные организации много раз ополчались на свободный поиск ума и сердца, пытались так или иначе ограничить духовную свободу.
  Такова одна из крайних позиций. Но есть и другая. Та, при которой считают, что без веры, и именно без религиозной веры, нет и не может быть настоящей культуры. Так, И.Ильин писал, что возможна нехристианская культура, но совершенно невозможна культура безбожная, ибо: «...культура творится не сознанием, не рассудком и не произволом, а целостным, длительным и вдохновенным напряжением всего человеческого существа, отыскивающего прекрасную форму для глубокого содержания... ». А это возможно, только когда инстинкт человека «приобщен к духовности в порядке любви и веры. Вера есть духовный язык инстинкта». Ж. Маритен отмечал, что культура есть произведение духа и свободы, присоединяющих свое усилие к природному, и «поскольку это развитие не только материально, но и принципиально морально, само собой разумеется, религиозный момент играет здесь главную роль...».
  Вера при этой позиции рассматривается как смыслообразующая ценность, как то, что придает смысл и непреходящую ценность всему остальному в жизни: «религия есть прежде всего настроение; она дает абсолютную основу для наших идеальных оценок (вернее, есть сама не что иное, как осознанная до конца вера в идеальные ценности), согревает и освещает высшим смыслом всю нашу жизнь». Тогда вера не обязательно противопоставляется разуму, науке. Макс Планк считал, что религия и естествознание не исключают, а «дополняют и обуславливают друг друга».
  Такая религиозная вера существует прежде всего как вера в бога. Именно бог выступает как высшая ценность: как абсолютная истина, абсолютное добро, абсолютная красота, как смысл человечности и человеческой свободы и, в то же время, как ее высший предел. Религия, вера в бога оказывается при этом выражением живого человеческого чувства, возможности и необходимости единения людей, основанного на идеалах святости, справедливости, любви, милосердия. Только в отношении к этой наивысшей ценности являются ценностями все остальные блага жизни и культуры. И если религия окончательно не формализовалась, то эта сверхценность не просто абстракция идеалов, а нечто живое, действующее, переживаемое и, чаще всего, персонифицируемое. Люди с этой сверхценностью могут вступать и вступают в самое непосредственное общение, коллективное и личное, интимное. И поскольку эта суперценность обычно воплощает в себе (или определяет) все действительные ценности данной культуры, то люди могут как бы непосредственно взаимодействовать с ценностями абсолютными и вечными - добром, красотой, истиной, справедливостью. Люди, которые не вечны, не абсолютны ни по отдельности, ни все вместе, со всеми их делами, заботами, ценностями.
  Время, всесильное время уничтожает людей, все, что создается ими. Все, что передается от поколения к поколению. Время убийственно и для человека, и для культуры, и только благодаря религиозной вере, мощь все разрушающего времени вроде бы преодолевается.
  В мифах древних греков время представлено как Бог Кронос, убивший своего отца Урана. И так как время расправляется со всеми, Кронос пожирал даже своих детей, едва они рождались. И только Зевс, спасенный своей матерью, победил ужасного отца и обеспечил бессмертие олимпийских богов. Таким образом утвердилась вневременность божеств, олицетворявших целый ряд высших для эллинов ценностей. Люди умирают, но неуничтожимы воинская доблесть, мудрость, красота, любовь. Люди же только хотят, иногда страстно жаждут не знать времени (старости, смерти), освободиться от его власти, стать как боги. И создают мифы о том, как кому-то это удалось (Геракл в Древней Греции, Утнапиштим в Древней Месопотамии). В религии всегда присутствует «... жажда прорваться сквозь плен греха к святости и бессмертию».
  Итак, религиозные верования дают надежду на сущностное преодоление власти времени, на нескончаемую жизнь. В разных культурах, в разных верованиях эта надежда представлена по-разному. Для первобытных людей естественны представления о том, что жизнь существует до рождения и продолжается после смерти, что она - момент жизни природы. В какой-то мере такие представления удерживаются и в культурах древних цивилизаций, при разности отношений представителей этих культур к ценности земного существования души и тела. Скажем, вавилоняне верили в жизнь до и после смерти, хотя считали, что в жилище мертвых нет ни радости, ни надежды, ни света. И мечтали о продолжении именно земной жизни. Мифы Междуречья, как известно, содержат рассказы о растении, дающем бессмертие, о людях, которые стали, или вот-вот могли стать бессмертными (Утнапиштим, Гильгамеш). В Древнем Египте верили в то, что душа не только не умирает, но может снова соединиться с телом. В Древней Индии была рождена идея реинкарнации, переселения душ, и существовало мнение о душе как искре вечного вневременного космоса (огня).
  Во всех древних культурах видимо была очень важной вера в бесконечность, вневременность существования, или, хотя бы в возможность приобщения человека к вечности. Буддизм, ставший одной из великих неязыческих религий, усилил эту веру. В первой из четырех благородных истин, провозглашенных Буддой - «все есть страдание», - помимо прочего, подчеркнуты непостоянство, преходящий характер, временность всех вещей. И освобождение от страдания, достижение нирваны, есть достижение неизменности и фактически бессмертия, вечной жизни. В буддизме, явно или неявно, утверждаются два взаимно связанных момента преодоления времени. Первый заключается в том, что не надо сожалеть о прошлом, не надо ожидать будущего. Надо жить настоящим мгновением. Ибо в нем все, хотя все меняется, все появляется и исчезает. Но ценно только мгновение, в котором дана вся вечность. Весь смысл бытия. Казалось бы (да так и есть!), - утверждается ценность вечности воплотившейся в сиюминутном, что, как отмечалось, характерно вообще для восточных культур. Но важен и второй момент. Для просветления, все забудь, ибо, когда рождения и смерти перестанут заботить человека, он обретет тишину и покой. То есть, там, в достигаемой вечности, нет и мгновений. Тем действительное исчезновение, небытие. И в то же время, только это и есть истинное бытие. Но первый момент не исключаем, он ценен как подготовительный для второго, в котором времени нет совсем, как нет и всего другого, связывающего душу, обрекающего его на страдание.
  Эти же два момента, хотя и по другому, представлены и в мусульманстве и в христианстве. В священных книгах христиан многократно подчеркивается бренность, суетность обычной жизни, неважность ее прошлого и будущего: «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем»; «Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет не останется памяти у тех, которые будут после» (книга Екклесиаста). В Коране часто упоминается о тщетности земной, ближайшей жизни, которая только пользование обольщением. В Суре 45 Коленопреклоненная говорится: 23(24) И сказали они: «Это ведь только наша ближняя жизнь, умираем мы и живем; губит нас только время». В Суре 28 Рассказ: 60(60): «Что вам ни даровано, - это достояние здешней жизни и ее украшение, а то, что у Аллаха, - лучше и длительнее».
  Но при этом, отмечается, что большинство людей знает явное в жизни ближней но к будущей они небрежны. Момент важности подготовки к вечной жизни, мысленного и чувственного, хотя бы временного, ухода в нее, заслуживания ее в целом через веру, через добрые дела, - у мусульман, у христиан становится не менее очевидным, чем в индуизме или буддизме. И сама подготовка имеет разный, но в общем сходный характер: «Уклоняйся от зла, и делай добро, и будешь жить вовек» (Псалтырь. Псалом 36).
  Правда, в даосизме, буддизме, акцент делается больше на внутреннее преображение человека, но и к нему есть подходы через внешнее (через ритуал, познание и др.) И от него есть выход во внешнее поведение, изменяющееся в связи со внутренним преображением. В мусульманстве и христианстве сделан акцент на саму веру в бога, которая, однако тоже явно проявляется в кратковременной и пресыщенной печалями человеческой жизни, когда человек по-земному действует, живет, но в соответствии с божественными заповедями, словом божьим.
  В жизни истинно верующего должно реально, конкретно сниматься видимое противоречие «недвижимой полноты безусловного и движущегося к нему потока временного бытия». Для верующего время ценно как исчерпающее в полноте вневременности, как момент приготовления к этой полноте и, вместе с тем, проявления этой полноты. Весь развитый религиозный ритуал, при всей его очевидной внешности, имеет внутренний смысл временной вневременности, «частной вечности». В молитве, даже если молятся о конкретном, по частному поводу, - уходят от суеты мира, от всего преходящего, - к Богу, к которому обращено сердце верующего. Находясь в Храме во время служб и совершения таинств, человек имеет возможность всем своим существом временно соприкасаться с запредельным, надвременным.
  Однако, и посещение Храма и вся ритуальность - это не вся жизнь. Христианин все же не тот, кто истово молится, а тот, кто живет в миру по- христиански, если это не отшельник, подвижник, не святой. Время и обычная жизнь верующего должно иметь отношение к вечному, вневременному. В намерениях, поступках, делах должна выявляться христианская любовь к миру (читай - к Богу!), как любовь к природе, ближнему, даже если он дальний. Через это, ибо Бог и есть Любовь, христианин в жизни может приближаться к Вечности, к тому, что вневременно, к божьей человечности, или, - человеческой божественности.
  И все это - в идеале. А что же в реальности? Как соотносится идеал и реальность?
  В реальной жизни все выглядит несколько иначе. Чаще всего она допускает только частные прорывы во вневременное бытие, и сущностно не связывается с ним. Противоречие между важными для человека ценностями его обыденной жизни и заботой о будущем вневременном бытии в разной мере обострено в разных социокультурных условиях. Но оно постоянно существует. При более или менее нормальном течении жизни оно смягчено и не слишком заметно. В кризисных ситуациях для общества (войны, эпидемии, стихийные бедствия и т. д.) и для личности (болезнь и смерть близких, смертельное заболевание, конец жизни и др.) оно обостряется.
  Кризисные перемены в жизни той или иной цивилизации культуры, этноса всегда так или иначе выражаются в переоценке ценностей, в том числе и ценностей веры, а порой и ценности самой веры. Религиозные, а иногда и не очень религиозные, мыслители в такие моменты (или предваряя их) заостряют существующие противоречия до предела, как это делали, к примеру, Б.Паскаль, С.Кьеркегор с его «или - или».
  Блез Паскаль, например, утверждал, что нужно сделать выбор между тем, что Бог есть и тем, что его нет. Выбравший первое, по мнению Паскаля, почти ничего не теряет в случае, если его выбор ошибочен. Зато обрести он может многое, в том числе и вечное блаженство, если выбор оказался верным, если Бог есть. Выбравший второе рискует потерять все, кроме некоторых весьма сомнительных преходящих благ земной жизни, в том случае, если Бог все-таки есть. А если Бога нет, то он и при этом ничего не обретет. А не выбрать, как считал Паскаль, нельзя. Выбор делается, хотим мы этого или нет. И должен делаться в пользу веры.
  Паскаль в своем рассуждении явно рассудочен, но, вроде бы, убедителен. И его мысли недаром снова стали интересными для людей ХХ века, ибо это век массового сомнения в ценностях, заложенных традиционной культурой. Речь не о прямом атеизме, хотя он распространен, а о подрыве веры в единого Бога, в единые ценности Добра, Красоты, Любви, в единый спасительный Разум (в науку, технику, в единый идеал человеческого общества, понимаемый, скажем, как коммунизм).
  Древние цивилизации имели иной, более чувственно-конкретный характер ценностей, в том числе и высших. Но постепенно, к 20-му веку, была достигнута высокая степень абстракции ценностей жизни, определяющих ее смысл: абстракции Бога (будь то Христос, Будда или Бог мусульман), абстракции идеального типа общества (будь это коммунизм или Всеединство Вл.Соловьева), абстракции идеального Человека (или группы, слоя, класса). И именно в этот исторический момент появляется странное представление о том, что Бог умер. Ф.Ницше, ярче всех выразивший эту странность, был, по-видимому, более прав, чем сам предполагал. Абстрактные боги и абстрактные вечные ценности агонизируют на протяжении всего ХХ века. Ибо, там, где обозначилось высшее Добро, там оказывалось и высшее Зло, и оно воплощалось в жизни гораздо конкретнее, чем Добро. Там, где Любовь, - там и Ненависть, где Красота - Уродство, где Разум - там и непроходимая Глупость, где Бог - там и Дьявол, где вера в вечное бытие - там на деле - временные иллюзии.
  Дело в том, что вера в Бога, в Добро, Любовь, Красоту, Свободу, и так далее, есть всегда чья-то вера. Каждый человек (или каждый конкретный социум) знает и ценит своего Бога, свое Добро, свою Красоту, свою Свободу. И чем сильнее и страстнее эта вера, тем она обычно и нетерпимее. Тем более она - в оппозиции к другой вере и к неверию, тем она требовательнее, тем более может превращать ценности своей веры в их противоположность для других. И тогда моя свобода то, и дело оборачивается чьим-то рабством, мое Добро - Злом для кого-то. И если бы только в мыслях и чувствах, но ведь и в действиях.
  Выбор, о котором писал Паскаль, не так прост. Не просто между верой и неверием в Бога, а между конкретностями Веры и конкретностями же неверия. Опасна не только активная страстная вера, но и активное страстное неверие. Как показывает история, крайности религиозной и антирелигиозной установок стоят друг друга. И в истории России, наряду с утверждением православия и его ценностей, развивалось сектантство, обнаружился и утвердился раскол, широко проявилось презрение к официальной церкви, зрело тяготение к нерелигиозным ценностям. В Советском Союзе, возникшем после революции в России, утверждение официального атеизма, видимый отказ от всех форм религии, притеснения верующих, - сочетались со стремлением внедрить веру в новые абсолютные ценности. На место слепой веры в божественное откровение ставилась слепая вера в марксистское учение. На место ожидания Царства Божьего - ожидание пришествия коммунизма. Но несоответствие реальной жизни ценностям, утверждающимся религией ли, официальной ли идеологией, вело к фактическому разрушению веры в дореволюционной России и в послереволюционный период.
  Сейчас, когда в нашей стране на всех уровнях произошел отказ от фальшивых идеалов, проявилось движение к возрождению религиозной веры и ее ценностей. И такое возрождение начало казаться чуть ли не панацеей от массового нравственного оскудения. И появились первые, сначала слабые, симптомы активного насаждения религиозности. Введение Закона Божьего в некоторых школах, в качестве пока необязательного предмета, уже настораживало. Настораживала и вообще попытка (в том числе и через средства массовой информации) установить тесную связь религии и нравственности как прямую зависимость, в том смысле, что религиозность влияет на нравственность именно и только положительно, а отказ от веры в Бога, якобы, неизбежно ведет к безнравственности. Если это так, то выбор между верой и неверием должен быть сделан обязательно, и конечно, в пользу веры в Бога.
  Но, во-первых, вера в Бога, так же как и вера в коммунизм, - вовсе не гарантия нравственного совершенства, а неверие вовсе не непременный признак безнравственности. И дело не только в том, верят ли искренне, истинно, или нет. Самая искренняя вера в ценности абсолютного порядка как раз и вела чаще всего к страшным результатам в жизни общества. Во- вторых, неверие, проявляющееся как разрушение веры, как свержение богов и кумиров, само по себе тоже не ведет ни к чему, кроме пустой свободы без ценностей. Однако действительно ли необходимо сделать выбор между верой и неверием такого рода, действительно ли этот выбор неизбежен? С точки зрения грубой логики, третьего, как будто бы, не дано. И все-таки третье возможно. Человек может и не выбирать между религиозной верой и атеизмом, и даже вообще между верой и неверием. Что же в таком случае может идти на смену оппозиции веры и неверия, что может стать «по ту сторону» Добра и Зла, Любви и Ненависти, Свободы и Рабства? По-видимому, что-то вроде Меры древних греков, вроде их гармонии. Но не в вариантах мировоззрения античной классики, а в варианте нового (даже не поздневозрожденческого) скептицизма: спокойного, ясного, разумного миросозерцания, не исключающего никакой веры, но ощущающего ограниченность (не абсолютность, временность) любой веры и любого неверия. Вероятный человек будущего - это довольно мудрый скептик, верящий в то, что он может верить, и знающий, что его вера есть только его вера. Возможно, что в этом миросозерцании окажутся уместными и элементы эпикурейства и смягченного стоицизма. Естественно, что утверждение подобного мировоззрения, мироощущения, мирочувствования не произойдет, если коренным образом не изменятся характер и темп, ритм жизни людей. Но ведь если характер и ритм жизни и вообще отношение людей со временем в ближайшем будущем в корне не изменятся, то человечество вообще погибнет.
  Над всем этим стоит задуматься, и особенно в России, где из казенной веры в идеалы коммунизма и казенного же (хотя и неполного) атеизма сейчас совершается переход... А вот к чему? К официальной и столь же казенной религиозности? Но ведь это уже было, и то, что было вовсе не так заманчиво, как кажется некоторым. Но скажут: нужны же идеалы, нравственные ценности?! Нужны, конечно. И не только нравственные, но и эстетические. Но я очень сомневаюсь, чтобы введение Закона Божьего в школе, вместо атеистического ликбеза, и установление Библии в качестве настольной книги, вместо краткого курса истории КПСС или «Капитала», - успешно решали на сегодня (а главное на завтра, на перспективу) проблему идеалов и нравственных ценностей, красоты и гармонии жизни, интереса к ней. Особенно если христианизация населения пойдет столь же навязчиво, как шла его атеизация. Абсолютное отсутствие святынь смертельно опасно для человека и общества. Но и абсолютизация святынь (мы-то по своей истории это хорошо знаем) - тоже не подарок.
  Конечно, от чего нельзя отказаться, а что надо наконец-то утвердить в нашей стране, так это свободу совести. Но совести, а не бессовестности! В перспективе же - человечества или не будет, или оно будет единым. Но необходим ли ему единому и единый Бог, и что это за Бог тогда? Некая еще более высокая абстракция, где и Христос (католический и православный) и Будда и исламский Бог сольются во что-то одно? Или выберется что-то одно? Ведь православие уже по названию претендует на роль единственно правильной веры. А нужна ли в перспективе человечеству вера в единого Бога? О перспективе я говорю не за тем, чтобы погадать: так будет или этак. А затем, чтобы, думая о сегодняшних шагах, которые предпринимаются обществом через государственные или иные мощные организации, мы не забывали о будущем, том будущем, при котором в едином человечестве сохранятся очень и очень разные люди и даже разные их группы. Что же в качестве идеала может их объединять, какие ценности могут быть основой разнообразного, богатого единства, к чему-то направленного, осмысленного единства? Пусть не навеки вечные, а хотя бы на достаточно длительный исторический период.
  Таким идеалом, такой высшей ценностью и мерой может быть только отдельный человек. Его жизнь, его творчество, его свобода - это и есть смысл жизни, творчества и свободы человечества. И эти ценности не нуждаются ни в таком гаранте, как Бог, ни в сопоставлении с другими ценностями (типа «благо всего общества»). Они временны, преходящи, изменчивы, не абсолютны, но они единственны, уникальны. И по отношению к ним бессмыслен вопрос: верить в них или нет. Они есть, и кроме них нам выбрать нечего.
  Признание ценности личности, ее прав, свобод сверхприоритетными характерно для конца ХХ века. Но характерно и то, что оно имеет в основном, так сказать, теоретико-утопический смысл, смысл благого пожелания. Мы все еще не в состоянии обеспечить уровень культуры общества достаточно высокий для того, чтобы отдельный человек, социализируясь, выходил на такой уровень как правило, а не исключение. Это относится и к нравственной и к эстетической культуре. Это касается проявлений стремления к добру и красоте, к человечности, наличия живого интереса к деятельности человеческой по содержанию и форме. Ведь смысл жизни отдельного человека задается не только и не столько верой в какой-либо идеал, сколько не гаснущим интересом к своей жизнедеятельности, которая, в зависимости от уровня культуры, может быть направлена непосредственно на удовлетворение «себя дорогого» или, как в настоящей любви, само удовлетворение возможно только посредством утверждения другого человека в качестве высшей ценности. Сложность, и на последнем, высоком уровне культуры, состоит в том, чтобы интерес не гас, чтобы он был достаточно конкретен (не абстрактное человечество), чтобы он реализовывался, и чтобы, и по содержанию и по форме, был действительно человеческим. Для множества людей такое состояние оказывается недостижимым. Понятно, что мешают сложившиеся условия жизни (экономические, политические, бытовые), характер современного производства, социальных отношений и т.д. Но даже если острые проблемы производства и быта разрешаются в сторону не абсолютного, но, скажем, достаточного освобождения личности, создания возможностей для ее нормального духовного развития, - это еще не гарантирует того, что человек выберет в качестве высшей ценности другого человека, а не еще и еще больший собственный комфорт. И интереса к деятельности хорошие условия не гарантируют, бывает даже наоборот.
  Я не знаю, чем такой выбор и такой интерес вообще могут быть гарантированы. Вероятно, ничем. Но они очевидно связаны с условиями нравственного и эстетического развития личности, которые, в свою очередь, в известной мере определены соотношением нравственной и эстетической культуры конкретного социума. При этом речь идет прежде всего о характере и действенности нравственных и эстетических ценностей. А их характер и действенность, помимо всего прочего, опять- таки по меньшей мере не безразличны к характеру и ценности времени в данной культуре.

 
© www.textb.net