Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Темпоральное своеобразие русской культуры

  Когда говорят и пишут о своеобразии русской культуры, то чаще всего ее и соотносят с культурами европейского Запада и азиатского Востока, в отношении к которым Россия оказывается чем-то средним: что- то близкое Западу, что-то Востоку, а в общем - свое. Действительно, русской культуре (как и любой) свойственно и то, что не взято ни с Запада, ни с Востока, ни с Юга. Но в ней есть и заимствования отовсюду. А есть моменты, просто сближающие ее с иными культурами, даже с теми, которые практически не воздействовали на нее.
  Так, например, с Африкой и Латинской Америкой Россию в частности сближает то, что ценность времени и там и тут весьма сомнительна. В России уж во всяком случае всерьез не ценят времени, ни своего, ни чужого. Мы даже гордимся собственным презрением ко времени. И если для африканцев, латиноамериканцев время не ценно и только, то для русского человека оно, пожалуй, - антиценность. Точность, упорядоченность, последовательность для нас не просто непривлекательны, а отталкивающе скучны. Нам противно рассчитывать время. Нам трудно и не хочется жить и работать размеренно, нормированно, «по гудку». Наверное никому не хочется, но нам это как-то особенно не по нутру.
  Зато, в отличие от многих иностранцев, ощутив острую необходимость, когда уже невозможно не сделать, не закончить нечто, - мы готовы «гореть» на работе сверх всякой меры, даже в ущерб себе лично. Делать же что-либо вовремя, да еще постоянно, для нас слишком мучительно. И торопиться, спешить, целенаправленно устремляясь в будущее, мы тоже не любим. Ведь «торопливость нужна при ловле блох».
  Существует, правда, легенда, что мы, хоть и «долго запрягаем», но потом якобы быстро движемся и обожаем быструю езду. Откуда это, последнее, взял Гоголь? Впрочем, он был великий фантазер. А может быть иллюзия любви к быстрой езде создалась потому, что мы, русские, очень редко быстро ездим при нашем вечном бездорожье. Да и едем обычно «туда, не знаю куда». Туда же, кстати, часто и приезжаем. Кажется, что мчимся, но почему-то чаще всего опаздываем на «праздник жизни».
  А как лень двигаться! Не только быстро, а и вообще. О, российская лень! Она поразительна, хотя русские люди ленивы ничуть не более, чем другие. Лень родилась до цивилизации, до культуры, и переживет нас всех. Она присутствует в каждой из культур. Есть особенности и западноевропейской, и африканской, и латиноамериканской, и азиатской лени, и русской тоже. Русская лень существенно отличается, скажем от азиатско-восточной, хотя обе бывают «беременны» взрывами активности (разного качества).
  Наша лень - лень без неги, без сладкой расслабленности. Это если и покой, то тошнотворный, не в вечность устремленный. И не покой-свобода латиноамериканского «образца» с его легкомысленным забвением о будущем, даже ближайшем. Ну что азиатского, африканского или латиноамериканского в Обломове с его диваном или в обломовском Захаре? И не западноевропейской лени тягаться с нашей по глубине! Русская лень - это действительная лень души, которой скучно двигаться и невозможно оцепенеть или вполне расслабиться. Это лень безвременья.
  Но не только в лени, в обломовщине проявлены российские безвременье скуки и скука безвременья. Мы жили и живем, как недавно заметил М.Жванецкий, соединив прошлое с будущим, «вычеркнув к чертовой матери» настоящее. И соединение прошлого с будущим - жизненное и, вместе с тем, какое-то ирреальное. Еще П.Чаадаев знал, что: «Исторический опыт для нас не существует, поколения и века протекли без пользы для нас». Нет ни учета уроков прошлого, ни действительного сохранения его в настоящем, в живых традициях, живой вере, преемственности поколений. Но в нередких приступах патриотизма и псевдопатриотизма выражено сожаление об этом, даже негодование по этому поводу. И из отечественной истории пытаются вновь и вновь сделать идол, на который следует молиться сегодня и завтра.
  А реально-то что оказывается ценным - настоящее? Ничего подобного. Жванецкий прав. Настоящее мы обычно клянем, порой сравнивая с невозрождаемым прошлым (миф о том, что раньше жили лучше). В настоящем - толком не живем, а живем призрачными надеждами на будущее, кардинально отличающееся от настоящего и напоминающее прошлое. С будущим в России отношения совершенно фантастические. Ибо нет у нас практической направленности к достижимой цели, а есть порыв: после того как не двигался никуда («сиднем сидел»), вдруг рванулся, и непременно «куда глаза глядят» или куда, как в сказке, «клубок покатился». Движение зачастую определяется временным, но сильным увлечением: человеком или идеей. А если ценностями, то недостижимыми, к которым ищется путь покороче и попрямее, которых хочется достичь сразу, рывком к ним подняться. И именно подняться, а не углубиться в «вечное» и не возвыситься над ним.
  Никакой рациональности тут и быть не может, даже когда она по видимости есть. Рационализованность в смысле «планов громадья», проектов, государственно-бюрократических структур, в России - всегда иллюзорна, хотя отдельного человека она подминает под себя не менее, а более жестко, чем действительная, скажем буржуазная, рациональность. Но по сути - это некой псевдорационализованный хаос. И ритмы наших движений не рационализованы, как на Западе, и не эмоционально напряжены, как у африканцев, латиноамериканцев. Нам свойственна скорее принципиальная аритмия. Из протяжно-щемящей (а не ровно бесстрастной, как у степняков) слаборитмичной мелодии песни или жизни мы легко влетаем в невообразимую разухабистость плясовой и моментально готовы вернуться в тягуче-размытый простор тоски.
  Наше хозяйство, наш быт - всегда устроены слишком временно. Кажется, даже кочевники устраивались тщательнее, более постоянно что- ли, чем оседлые русские. Ценности материально-вещные, ценности цивилизации имеют у нас ярковыраженный преходящий характер (как ценности!). Не в смысле быстрой смены их на более ценное (это скорее - Запад), а в смысле их малозначимости, когда они есть, хотя и желанности, когда их нет. Мы частенько хвастаемся этим, как проявлением широты русской натуры. Но зато все наше абстрактное стремление к хозяйственной, экономической культуре подрывается ориентацией на вечность впереди, а не на реальные значимости, не на сегодня и не на ближайшее завтра.
  В сфере социально-политической, как только происходят существенные подвижки, обычно запоздалые и катастрофичные, - так мы убеждаемся, что наверное лучше было вовсе не двигаться. И тянет остановить начавшиеся изменения, затормозить, вернуться к прошлому. И тормозим, насколько возможно. Ровное же движение во времени и пространстве - как-то уж очень не по нашему, по-западному, тошно.
  Все культуры, контактирующие с русской, имеют более четкие временные ориентации. И для них мы во многом таинственны с нашей (положим, преувеличенной!) открытостью к ценностям уже вроде бы ушедшим, временно провалившимся в ценностное ничто, и даже к еще не ставшим. В том числе и к ценностям других культур. Эта «открытость» связана (помимо всего прочего) с тягой к неощутимости времени, а то и другое - с некоторой пассивностью сознания. Недаром Розанов и Бердяев видели что-то женственное, бабье в судьбе России и в русской душе. П.А.Флоренский считал, что: «Активностью сознания время строится, пассивностью же, наоборот, расстраивается». В России слишком часто расстраивается время, распадается цепь времен, и слишком трудно восстанавливаются (если восстанавливаются) ее звенья.
  Вот и сейчас очевидный момент такого распадения, расстраивания времени в России. И диалоги нашей культуры с другими (всегда непростые) в этих условиях крайне осложнены. В каких-то отношениях наше настоящее - это прошлое западноевропейской, а в чем-то и восточной, ну не культуры, так цивилизации. Но нам не хочется жить ни в туманном будущем Востока (тем более в его прошлом), ни в рационализованном прошлом, и даже настоящем, Запада. От Востока мы давно отделились, посчитав себя скорее европейцами, хотя и особенными. Но и Западу, его пути, по-прежнему не доверяем. Ведь это путь устройства настоящего, а нам надо в будущее, и не в их будущее, и быстро.
  При этом мы можем принимать или не принимать западную теоретическую мысль, философию, чем-то увлекаться, по-своему трактовать, порождая русское своеобразие. В общем все же приемля этот чужой духовный опыт, чужую культуру, ибо приятие само по себе не требует большой и, главное действенной, активности сознания. И в сферах хозяйства, экономики, политики, права - мы теоретически готовы, а практически не желаем строить время, уважая и ценя его, устраивая будущее в настоящем, а не настоящее в будущем.
  Странные отношения со временем по-разному проявляются в разных сферах жизни и культуры. Взять, например, нравственность. Скажем, вряд ли русский человек совестливее европейца или азиата. Но видимо можно утверждать, что и на Западе и на Востоке, и всюду, совесть оказалась менее тревожной, чем в России. Может быть потому, что в России намного слабее действие норм жизни, норм культуры (традиций, ритуала, закона, религиозных заповедей и т. д.). В связи с этим предвидение духовных последствий поступков как-то размыто, неопределенно. А если нет отчетливого осознания нарушения нормы, если нет и рационального расчета последствий, четкой цели, ясного видения разумности или неразумности действия, - то и ощущение его неправедности, греховности приходит (если приходит) запоздало. Мы очень сильно, как никто, каемся, мучаемся, страдаем, сделав нечто, чего в общем не хотелось, о чем как-то не подумалось. И мучения совести приобретают растянутый характер, характер болезненной бездейственности, болезненной от невозвратности, непоправимости вроде бы невольно содеянного.
  К этому добавляется и то, что русский человек может позволить себе впадать в длительность тоски и боли, наполняя свое время именно этим, как самым существенным. А.Ф.Лосев писал о времени как о боли истории, боли жизни. Но это ведь чисто русское время. На эту боль, на самоистязание такого рода у рационалиста западного типа, «бездушного» рационалиста, - нет свободных часов, не то что дней или лет: «У занятой пчелы нет времени для скорби» (В.Блейк). Восточный человек скорбь и боль свою ритуализует, а терзания совести умерит фаталистичностью взгляда на все, что происходит в «поднебесной». И или станет аскетом духа, замерев в недвижности, или, что чаще, будет стараться стойко, внешне спокойно перенести происшедшее. Или (если это другой Восток) ну, убьет себя в ритуально-эмоциональном порыве.
  Русский человек, натворив что-то, станет скучать, «пропадать», напиваться с горя, - вообще долго и активно переживать в бездействии, растравляя ум и душу. Причем, свое нравственное несовершенство, свою греховность, мы легко расширяем до несовершенства мира, и вот вам - мировая тоска на коммунальной кухне. Тем более, что наше настоящее вечно какое-то «не то». Мы в нем не можем и не хотим благоустраиваться, хотя и постанываем от неудобств и порой мечтаем о комфорте. Но чаще - именно мучаемся от низости настоящего, считая пошлостью даже мысль об устройстве его для себя и, главное, себя в нем. Отчасти поэтому русские особенно нетерпимы к чужому карьеризму, вещизму, потребительству.
  В русской литературе с начала XIX века развивалась тема нравственных исканий, как тема мук, мук совести, мук от пустоты и всяческого убожества настоящего и, связанная с этим тема поиска возможностей наполнения жизни смыслом будущего, религиозного ли, светского ли (государственного, коммунистического), но будущего. И русская литература, да и вообще искусство России XIX века, оказалось, что называется «впереди планеты всей». Ибо, в отличие от сфер экономики, политики, права, - в сфере нравственных исканий русские прорвались в будущее, опережая и Запад и Восток, через художественную постановку жизненных проблем, характерных уже не для обособленных культур и ограниченных периодов, а для человечества, начавшего ощущать себя таковым.
  Это особенно интересно еще и потому, что художественные формы профессионального искусства были привнесены в Россию. Но в разработке этих чужих форм (архитектурных, живописных, литературных, музыкальных и т.д.) сказалось видимо то, что в них (взятых с опозданием из культур другого типа!) стало вноситься многое, чего в них не могло дотоле содержаться. А потребности выражения нового в содержании естественно порождали изменения в формах. В России появились вроде бы те же, что на Западе, но совершенно преобразованные художественные стили, формы стихов, романов, опер, балетов. Стили, направления, формы, органично соединявшие в себе казалось бы несоединимое: прошлое и будущее, не столько искусства, сколько вообще культуры, выступившей в качестве сверхнациональной, всечеловеческой, по-русски пытающейся подняться над временем, над вечностью.
  Надо отметить, правда, что в русскую художественную культуру XIX-XX вв. проникало многое не только с Запада, но и с Востока. Мы брали отовсюду и умели превращать заемное в свое. Чаадаев заметил как легко мы усваиваем готовые идеи, и заметил с осуждением. Конечно, это усвоение нам дорого обходилось в сфере социально-политической. Но ведь в ней не все было чужим. Мы и сами способны и на безумно-гениальные и на бредовые идеи. Другое дело как воплощаются идеи, и свои и усвоенные.
  Но сама сравнительная легкость усвоения и развития форм и идей из разных культур прошлого и настоящего, - это не только слабость, но и сила русской культуры.
  В современной России происходят очередные, и видимо, существенные, переоценки ценностей и преобразования культурных смыслов. Разные поколения людей начали внезапно сталкиваться с явлениями культуры (иногда - псевдокультуры), от которых их долго ограждали. Имеется ввиду и то, что ворвалось с Запада, а частично и с Востока, и свое, вышедшее из подполья, и вновь возникающее - полусвое, полузаемное, и еще неясно, имеющее или не имеющее отношение к культуре, а если имеющее, то какое.
  Идеологический пресс ослаб. Идеология, называвшаяся марксистской, всячески обругана и действует, трансформируясь, порой до неузнаваемости. Пресса, критика заговорили разное и разными голосами. Опьянение свободой слова вылилось прямо-таки в вакханалию словесной наглости и болтовни. Все зашаталось. Ценности, казавшиеся вневременными, вечными, обсуждаются непривычно вольно. Разрушаются всяческие табу. Оскорбляются, или якобы оскорбляются, признанные (кем?) святыни русской и мировой культуры. Пропагандируется и рекламируется то, что вроде бы сиюминутно, что недавно считалось хламом, низкопробщиной, масскультом, кичем, макулатурой, порнографией или хулиганством околокультурной элиты. В уже было отлаженных за десятилетия, и едва не рушащихся, системах образования и воспитания доминирует хаос: мешанина из неизбежных остатков прошлого и вторгающегося, но пока чужеродного системам, чего-то нового.
  Конечно, многое во всем этом идет в русле социокультурных процессов, общих если не для человечества, то для цивилизации западноевропейского типа конца ХХ века. Но в России и общее проявляется более резко, остро, болезненно. Да есть к тому же и то, что очевидно своеобразно. В Российской жизни и русской культуре утратилась относительная устойчивость, упорядоченность. Аморфность, в частности времени, сейчас ярко выражена во всех отношениях. И отчетливо встала проблема доминантных ценностей русской культуры, которые могли бы быть основой жизненной определенности движения «телеги» нашей жизни, в которой нас всех порядком «порастрясло». Телега эта с трудом осовременивается, направленность дальнейшего пути ее еще не вполне ясна. Однако, «лихого» ямщика («ямщик лихой, седое время», см. Пушкин А.С. Телега жизни.), который столь странно правил, - уже надо менять. Время жизни мы должны преобразовать так, чтобы к нему установилось уважительное и умное отношение, вместо крика: «пошел!...». Хотелось бы, чтобы и время, и жизнь в нем, строились активностью сознания и действия, по-русски, с сохранением того уникального, интересного, таинственного, если угодно, что в нас есть, того, что постижимо более чувствами, чем рассудком. Тем не менее, справедливо и то, что:
  Давно пора, ть,
  Умом Россию понимать.
  И.Губерман.
  И не только Россию, но и вообще действительное бытие ценностей, осмысленное в том числе и в аспекте темпоральности. Ведь все ценности культуры не безразличны ко времени, как-то определены им, как-то определяют его, и определяют по-разному, в зависимости от характера ценностей, от сферы культуры.

 
© www.textb.net