Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Эстетическая и художественная культура на разных уровнях

  Полное отсутствие эстетической и художественной культуры означало бы, что у человека (или группы общества) чувства настолько неразвиты, что он вообще не может отличать красоту от уродства, совершенно неспособен ни испытывать наслаждение от красоты (и отвращение к безобразию), от художественных ценностей, ни создавать что-либо мало-мальски эстетически или художественно ценное. Такое докультурное и, в этом смысле дочеловеческое состояние невозможно с тех пор, как человек стал человеком.
  Оставим в стороне сложные вопросы о том, когда и как появились эстетические отношения в процессе становления человечества, когда и как они появляются в процессе развития ребенка, когда зарождается искусство и как формируется отношение к нему. В норме все люди в той или иной мере хотя бы эстетически восприимчивы. Эстетическая и художественная культура так или иначе реализуется в их жизни, существуя и проявляясь, однако, по-разному, в разной степени, на разных уровнях.
  Низший уровень эстетической культуры определен прежде всего тем, что у людей (находящихся на нем) главными доминирующими потребностями являются потребности утилитарные. Это потребности жизненные, потребности своего физического существования (в частности здоровья), имущественного благополучия, комфортности бытия (материально-вещного и не очень высокого духовного). В общем для человека этого уровня ценны прежде всего свои: польза, успех, комфорт, порой обыденная разумность жизни, иногда желанная или привычная неразумность ее. В связи с этим возможности реализации эстетической художественной культуры - весьма ограничены.
  Ведь красота в данном случае может оказываться значимой, но не является действительной ценностью. Значимость красоты может проявляться в том, что она может доставлять человеку удовольствие, пожалуй даже и наслаждение. Но, во-первых, ценятся обычно простейшие, элементарные и очевидные проявления красоты. То, что развлекает не слишком тонкие чувства этого человека. То, что ласкает его зрение или слух, то, что доступно, понятно и, в общем, привычно. То, что не требует особого чувственного богатства, глубины чувств, их напряжения. То, что способно их затронуть, так сказать поверхностно. Это могут быть природные явления (цветы, пейзажи, пение птиц...) или - доступные для людей этого уровня традиционно-привычные ценности: натуралистическое изображение тех же природных явлений, простая мелодичная музыка. В театре - легкая бытовая комедия, оперетта, мелодрама. В литературе и кино - несложная детективная или любовная история, со счастливой или «слезливой» развязкой.
  Во-вторых, что связано с первым, для людей этого уровня, утилитарное, полезное, удобное, функциональное, обыденно-разумное - в общем всегда важнее, чем красивое или высокохудожественное. Значимость и красоты и искусства почти во всех отношениях, ограничивается, задается и определяется утилитарностью. Ну, скажем престижностью. Престижно иметь украшения (на себе и в доме), красивые вещи, иногда и произведения искусства, часто - красивую жену. Причем, красивое на этом уровне - это обычно то, что считается таковым в кругу людей того же уровня, хотя изредка и то, что позволяет как-то выделиться. Красота нередко сводится к внешней красивости. Ее выражениями оказываются наружный блеск, яркость, броскость. Кроме того, красивым может считаться и то, что полезно. В крестьянской среде, например, женская красота связывалась прежде всего со здоровьем, необходимым и для работы и для производства потомства, здоровых работников. В среде аристократической в женщине ценились черты слабости, хрупкости, изнеженности, ибо у женщины в этой среде было иное, чем у крестьянки, предназначение.
  Примитивный эстетический вкус ориентирован не только на сближение красоты и полезности, но и на отождествление определенных свойств носителя эстетической или художественной ценности и самой ценности. При этом красивым считается и кажется именно и только то, что симметрично, геометрически правильно, соразмерно, пропорционально.
  Искусство, художественные ценности для людей этого уровня значимы прежде всего как полезное средство украшения, развлечения, отдыха. Польза искусства очевидна и тогда, когда оно выступает средством идеологического воздействия, нравственного воспитания.
  Таким образом, эстетический и художественный вкус на низшем уровне культуры - грубоват и бедноват. Многое в жизни вообще эстетически не оценивается, многие художественные ценности не могут быть восприняты. Тем не менее, эстетическая и художественная культура, минимально реализуется и на этом уровне. Эстетическое восприятие и художественное «украшение» жизни делает ее, пусть не в высокой степени, но более человечной, несколько облагороженной и, хотя бы в какой-то мере, одухотворенной.
  На следующем, более высоком уровне, эстетическая и художественная культура выступает вроде бы во всем блеске. Ведь для людей этого уровня красота оказывается одной из высших, или даже самой высокой ценностью, а сфера эстетических отношений, эстетическая сторона чего бы то ни было, - вызывают у них особый специализированный интерес. Интерес этот, а также эстетический и художественный вкус на этом уровне имеют в основе специфическую развитость чувств. Человек такого уровня обычно наделен задатками, имеющими отношение к эстетическому восприятию мира, эстетическому и художественному творчеству, наслаждению искусством. Это может быть хороший музыкальный слух, чувство ритма, чувство слова, способность к тонкому цветоразличению, яркая эмоциональность натуры, сильное воображение и т.д. В связи с этим возможно появление способностей (талантов): к рисованию, пению, танцам, сочинению музыки и стихов, игре на музыкальных инструментах. Эстетически, художественно одаренные люди нередко реализуют свои задатки и способности. Ведь они дают им возможности для самовыражения в сфере эстетических и художественных явлений, возможность испытывать наслаждение от красоты, от искусства.
  Человек может быть или не быть художником-профессионалом, но интерес к проявлениям красоты и художественной выразительности и в том и в другом случае серьезен и глубок, стремление к красоте - отчетливо и реализуемо. Оно может выявиться или в декоративно-прикладной деятельности, или в позиции любителя музыки, балетомана, завзятого театрала, серьезного читателя.
  Вкус человека такого рода - достаточно тонкий. Наслаждение, получаемое им (а если это художник, то и даваемое) - сильное настолько, что оно существенно перевешивает «презренную» пользу, отодвигает разумность, тем более обыденную рассудочность, на второй план. Человек может как бы «раствориться» в эстетическом созерцании, настолько углубиться в звучащую музыку или читаемую книгу, что порой забывает обо всем: о времени, заботах, делах. Красота, искусство - здесь самоценны и действуют на людей этого уровня, возвышая душу до неземного восторга и неподдельных страданий. Это настолько мощно, что люди преклоняются перед красотой и художественными ценностями, как перед святыми. Русский художник Врубель заявлял: «красота - вот наша религия!» Люди, находящиеся на этом уровне эстетической и художественной культуры способны погибать за красоту, жертвовать собой ради искусства.
  Но они же, порой, могут и других принести в жертву Афродите и Аполлону. Описываемый уровень бытия эстетической и художественной культуры - высокий, но не самый высший. Хотя он обычен для творцов и наиболее страстных ценителей художественных ценностей. Ограниченность этого уровня связана, во-первых, с чаще всего узкой «специализацией» интересов и пристрастий. И дело не столько в том, что человек специализирован, скажем в любви к одному виду или жанру искусства, хотя и это бывает. Узкоспециализированным на этом уровне часто оказывается вкус человека. Вкус, определяемый преимущественным интересом, при возникающей «слепоте» или «глухоте» в отношении к проявлениям красоты (или художественности), не укладывающемся в «полосу пристрастий». Это ведет к «отторжению», неприятию «чуждых» эстетических и художественных ценностей. Эстетический и художественный вкус человека может односторонне развиться, будучи ограниченным определенной традицией, канонами, нормами. Или, если речь идет о новаторе (любителей новаций), может, наоборот, развиться абсолютное предпочтение эстетически или художественно нового, когда традиционное представляется уродливым в силу того, что оно традиционно.
  Специализированный уровень эстетической культуры может быть ограничен и еще и в связи с самой чрезмерностью интереса к этой сфере и абсолютизацией красоты и искусства в качестве ценностей. Это может приводить к существенным смещениям, когда эстетическое отношение фактически заменяется эстетским, а самоценность искусства делает его изолированным от жизни. Абсолютизация ценности красоты приводит к противопоставлению ее другим высшим человеческим ценностям (добру, истине), к нарушению целостности поля культуры.
  Рафинированное эстетство выражается в том, что красота оказывается, главным образом, - совершенной формой. То есть, как красота осознается и чувственно переживается именно сама по себе форма, а не органичность воплощения в ней духовности, содержательной человечности. Форма, которая настолько утрачивает связь с духовно­содержательной стороной, что становится возможным как бы «эстетическое - навыворот» - восприятие и представление безобразного, уродливого в качестве эстетически ценного. Если до этого и не доходит, то красота «разводится», например с добром, на том основании, что, по выражению одного из героев О.Уайльда: тигр прекрасен и когда терзает несчастную лань.
  Фраза красивая. Но очевидно некорректна ссылка на нее для обоснования нравственной нейтральности красоты и искусства. Что касается тигра, то он конечно может восприниматься как прекрасное животное, независимо от ситуации. Хотя сам по себе процесс поедания им лани вряд ли эстетически ценен, при всей его природной естественности. А вот если человек (внешне красивый) мучает другого человека - это наверняка неэстетично по сути, хотя кто-то и может воспринимать происходящее с этаким изуверским чувственным наслаждением. Тем более сомнительно, чтобы нормальным человеком мог восприниматься как прекрасный - палач, калечащий его самого, даже если черты и движения палача вполне гармоничны.
  Второй уровень эстетической и художественной культуры не исключает возможности перехода эстетического в эстетское и обессмысливания художественного, к чему, в конце-концов, ведут концепции «искусства для искусства». В том и другом случаях человеческая чувственность формализуется до предела, за которым исчезает ее содержательная очеловеченность (облагороженность). А при выхолощенном содержании и форма обедняется. Можно сколько угодно молиться на красоту, но нельзя забывать о том, что она не ценнее человека.
  Уже упоминавшийся художник Врубель, считал что в искусстве глубоко почувствовать - это значит: «забыть, что ты художник и обрадоваться тому, что ты прежде всего человек». Другое дело, что не следует подчинять красоту как ценность иным ценностям (например, нравственным, тем более - политическим), заранее определяя, что только то, что ведет к добру и может быть прекрасным. Не следует требовать от искусства, чтобы оно становилось «учебником» морали или «учебником жизни», или орудием в идеологической борьбе. Не следует предъявлять претензии художникам, которые творят эстетические и художественные ценности, - чтобы они непременно сами были внешне красивы и благопристойны в поведении. Любой человек, и художник тоже, в одних отношениях может быть н-ральным (изображение, скажем, обнаженных тел). Художники, артисты, вся атмосфера их жизни тоже кажутся в лучшем случае подозрительными, а в худшем вызывают нравственное негодование.
  Наиболее яркое выражение все это получает у выдающихся моралистов, таких как Л. Толстой. Толстой искренне считал, что красота есть последствие добра, и что: «...красота, не имеющая в основании своем добро, как например, красота цветов, форм, женщины, не суть, ни истина, ни добро, ни красота, но только подобие их». Музыка, которую он любил, понималась им как: «наслаждение только немногим выше сортом кушанья...», потому что она «не нравственное дело». Он был уверен в том, что «искусство, чтобы быть уважаемым, должно производить доброе» 65. Такая позиция писателя очень благородна и кажется проявлением культуры самого высокого уровня. Однако, если ценность эстетических явлений и произведений искусства ставится в зависимость от нравственности, то на деле это приводит к ограниченному морализаторству и к искажениям в оценках достижений эстетической и художественной культуры. Хорошо известно, что когда художник начинает специально направлять свое творчество к утверждению определенных нравственных принципов и идей, оно становится художественно ущербным. Конечно, искусство чему-то учит, и чувства добрые пробуждает, но вовсе не потому, что оно нацелено на нравственное совершенствование читателей, зрителей, слушателей. Моральный ригоризм Толстого привел его к неадекватным отрицательным оценкам творчества Шекспира, в пьесах которого нет ни грана морализаторства.
  Художественный вкус великого русского писателя (возможно именно в связи с абсолютизацией нравственных установок) оказался консервативным и, скажем в оценках живописи импрессионистов, в которой он увидел лишь непонятные «выверты». К счастью, вкус некоторых русских купцов был развит более перспективно, и они, покупая полотна импрессионистов, ориентировались на их эстетическую и художественную ценность, а не на временный социальный и ограниченный нравственный смысл.
  Неоправданные смещения и в творчестве и в оценочных суждениях тех, кто абсолютизирует нравственные ценности, связаны, во-первых, с тем, что обычно речь идет о ценностях устоявшихся, привычных, о нормах бытия. И новое, не укладывающееся в нормы, с трудом воспринимается. Во-вторых, искажения в творчестве и его оценках вызываются и тем, что морализующий человек отказывает эстетическим явлением в самостоятельной ценности. Красота кажется ему связанной с человечностью только в случае, если она служит добру, если искусство и красота нравственно оправданы и, в этом смысле, полезны.
  Но ни настоящее искусство, ни подлинная красота не нуждаются ни в каких «оправданиях» через соотнесение с иными ценностями культуры (нравственными, религиозными), они ценны сами по себе, человечны исходно, по своей сути. И поэтому их связь с нравственностью вполне органична для высшего уровня культуры. На этом уровне добро и красота не противоречат друг другу. И не в том смысле, что добро прекрасно, а красота выявляет добро. Просто, когда человечность отношений предельна, то различенность добра и красоты условна, а безусловно их органичное единство. Эстетический вкус в этом случае не терпит никакого безобразия, в том числе и нравственного. Высокоразвитое нравственное чувство отвращает от пошлости, «грязи», от проявлений нечеловеческой чувственности, и в жизни, и в искусстве.
  Правда, при этом важно помнить о возможностях имитаций и эстетических и нравственных ценностей, подделок, фальшивок, око- локультурных явлений, и тех, что представляют низший уровень культуры. Человек высокой культуры как раз и обладает способностью к тонкому различению нюансов, оттенков в сферах нравственных и эстетических ценностей. Эта способность проявляется в отношении к ценностям культуры прошлого, настоящего и будущего, а также и к ценностям других культур, как бы они ни были непохожи на собственную.
  Естественно, поскольку люди даже высшего уровня культуры не абсолютно совершенны, они тоже могут и ошибаться и заблуждаться. Но главное здесь сама настроенность и высокая степень умения отличать-таки в конкретностях бытия культуру от некультуры, псевдокультуры, антикультуры. Отличать, благодаря и эстетическому вкусу и нравственному чувству, развитым в определенной среде через воспитание, через общение с разными людьми и разнообразными ценностями культуры.
  Культура и ее ценности, в том числе эстетические и художественные, исследуемые так или иначе, познаются не в качестве пустых абстракций, а как воплощенные в жизни, в реальных носителях ценностей (сооруженных - предметах, текстах, действиях, поступках, намерениях, чувствах и т. д.) и имеющие особое пространственное и временное бытие. Именно особое, специфичное. Сказать, что культура, ценности существуют в пространстве и во времени - значит выразиться неточно.
  Дело в том, что если подразумеваются пространство и время как нечто бытийствующее и без человека, то это любопытно для физиков, математиков, вообще ученых-естественников, которые обычно не задаются вопросами о смысле и тем более о ценности тех или иных явлений действительности. Но и пространство и время могут и должны исследоваться не только в их безличности. Для людей важны пространство и время, как наполненные смыслами, содержательно насыщенные, в том числе в их связи с цивилизацией и культурой.

 
© www.textb.net