Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


Лекция 7. Золотой век аристократической культуры Хэйан (IX-XII вв.)

  Новые формы власти. Буддийские секты Тэндай, Сингон и Дзедо ("Чистая земля"). Бытовая культура хэйанской аристократии. Образование. Литература, Живопись. Архитектура, скульптура и природа. Специфика японского понимания красоты.
  В VIII в. столицей древней Японии был город Нара с его многочисленными буддийскими святынями. Влияние и опасность вмешательства буддийского духовенства в дела правительственные настолько возросли, что в отличие от танского правительства, нанесшего сильный удар по буддизму, Япония решила эту проблему типичным для нее окружным путем. Император и двор оставили Нара и переехали в только что выстроенную, новую столицу Хэйан (столица мира и покоя, ныне Киото). Император Камму и его преемники обновили институты управления страной, возродив тем самым императорскую мощь.
  В Хэйан император Камму сконцентрировал внимание на нескольких узловых проблемах правления. Чтобы укрепить центральную администрацию, он создал новые органы власти, которые дали ему и его советникам большую власть. Придворный совет с его непостоянным составом был преобразован в Государственный совет, осуществляющий управление государством. Новый исполнительный орган, называемый Бюро архивов (Курододокоро), принял на себя все функции исполнительной власти. Возник также новый орган общественной безопасности, управление императорской полиции - весьма эффективная организация центрального правительства, занимающаяся обеспечением порядка и раскрытием преступлений. Необходимо отметить, что обнародование в эпоху Хэйан двух юридических кодексов и введение их в обиход открыло эру так называемого правового государства на Японских островах. Текущее законотворчество осуществлялось в форме императорских указов и постановлений, периодически объединяемых в сборники. Первые имели более самостоятельное значение, вторые издавались в развитие административных и уголовных законов как их практическое осмысление Эти указы использовались для создания аппарата провинциальных инспекторов, которые контролировали деятельность локальной администрации, усиливая ее деятельность. Со временем инспектора стали важнейшим звеном между провинциальной администрацией и центральным правительством На протяжении полустолетия новая столица и энергичный двор были центром сильной власти, однако позже характер правления и образ жизни аристократии начали сильно изменяться. В итоге страной управляет род Фудзивара, сильное влияние имеют феодалы и буддийские монастыри, император же оказался в роли жреца-арбитра и символа наивысшего закона.
  Император Камму и его советники способствовали расцвету двух новых буддийских сект, которые в силу своих доктрин и тактических соображений не вмешивались в политику и соответствовали потребностям времени. Постепенная утрата общегосударственных идеалов, все больший интерес к нравственному миру человека и ощущение непрочности и драматизма бытия, связанные с более углубленным познанием мира, породили новое отношение к природе, стремление приобщиться к ней как к источнику незыблемой и вечной гармонии. Это и выразилось в распространение в начале IX века двух эзотерических сект Тэндай и Сингон, учения и обряды которых считались доступными только посвященным.
  Сравнительно гибкое и широкое толкование путей спасения, внимание, уделяемое обрядности и эстетике ритуалов, - все это в учении названных сект отвечало не только вкусам хэйанской аристократии, но и более широких слоев феодальной знати. В них соединились и даосские идеи отшельничества, и синтоистская анимизация всех явлений природы, и созерцательная практика йогов, обращенная к магическим формулам, обрядам и заклинаниям природных стихий.
  Позже (X-XI вв.) раздвоенность между гедонистическими устремлениями и осмыслением всего земного как бренного, подверженного тлену, усугубляли сознание греха, грядущего возмездия, вызывали ощущение мимолетности, зыбкости жизни. Поэтому в среде хэйанской знати, оборотной стороной праздничной жизни которой являлись интриги, убийства, клевета и вероломство, особую популярность приобретает секта Дзедо. Она предлагает более простые и наглядные пути всеобщего спасения, чем эзотерические секты Тэндай и Сингон, ее проповеди сводились к тому, что нет надобности в сложной обрядности, в исполнении ритуалов, монашеских обетов: повторения слов "О, милосердный Будда Амида!" достаточно для искупления грехов и освобождения от бесконечных перерождении в будущей жизни. Все эти три буддийские секты оказали существенное воздействие не только на мировоззрение хэйанской аристократии, но и на развитие архитектуры и пластики Японии.
  В глазах хэйанской знати рай стал почти земным, гораздо более осязаемым понятием, чем прежде, а территория амидийских храмов превратилась в места встреч и развлечений аристократов, напоминая своеобразные театры, где приобщение к красоте, слитой воедино в образах зодчества, скульптуры и окружающего ландшафта, заменяло былые таинства эзотерических культов. Поскольку храм трактовался как прообраз буддийского рая. на землях монастырей и в поместьях семьи Фудзивара все чаще стали создаваться необычные семейные храмы дворцового типа. Поводом для паломничества в храм, для религиозных церемоний могло служить теперь не только желание испросить помощи у богов, но и любое изменение в жизни природы. Придворные в пышных одеждах в сопровождении парадного эскорта поднимались в горные храмы для любования луной, осенними листьями, плавающими в озере, нежным цветением вишен. Радостное цветение окружающей храм природы, как и изысканное убранство храма, вызывали у хэйанской знати, не имевшей склонности к умозрительным отвлеченным понятиям, чувство восторга, упоения, в котором сливались и поэтические, и религиозные начала.
  Широкое развитие получили сезонные развлечения, связанные с любованием природой - растениями цветами, а также снегом. Любование природой сопровождалось пирами, музыкой, танцами и чтением стихов. Пели и танцевали и придворные музыканты, и сами аристократы, и императоры. Исполнялась изящная музыка. Большая часть песен имела народное происхождение: песни восточных провинций, воинов пограничной охраны, погонщиков лошадей. К изящной музыке относились также синтоистские песни, китайская и корейская музыка.
  Во время пиров писались и читались стихи; если участвовал император, то он задавал тему; ценились наряду с этим художественная выразительность и скорость сочинения. Поэтические состязания в Хэйан стали регулярными; в первой половине IX в придворные соревновались в сочинении стихов на китайском языке, со второй половины IX в. - на японском языке. Не случайно поэтому в Хэйан ценились образованность, знание истории и литературы, необходимое и для служебной деятельности чиновников, и для художественного творчества. Высшая школа, готовившая в Хэйдззй и Нагаока детей аристократов к чиновничьей деятельности, в Хэйан фактически превратилась в университет с гуманитарным, преимущественно филологическим уклоном.
  Хэйанский университет находился в ведении департамента церемоний и чинов, причем в начале IX в. он фактически совмещал еще функции средней и высшей школы. Учиться обязаны были все дети чиновников выше 5-го ранга (всего было 8 рангов); при этом студенты должны были жить в общежитии на государственном обеспечении. Главным учебным предметом, по крайней мере до начала IX в., считались конфунцианство и китайская классика; кроме того, изучались китайская анналистско-биографическая история, японское право и математика. В IX в. к этим предметам была добавлена филология, преимущественно китайская поэзия, а курсы истории и литературы были объединены. Тогда же возникла специализация по курсам наук, причем наибольшей популярностью пользовалась филологическая специализация.
  Студенты, за исключением детей высшей знати, получавшей должности по наследству, должны были сдавать экзамены. Первый экзамен держали в университете; студенты-филологи, например, должны были по выбору экзаменатора прочесть любое место из китайских "Исторических записок" Сыма Цяня. Через несколько лет сдавался второй экзамен в департаменте церемоний и чинов. Те же филологи должны были написать стихотворение на заданную тему. О сложности экзаменов свидетельствует тот факт, что известные впоследствии литераторы сдавали второй экзамен через 5-6 лет, а иногда и через 10 лет после первого. Результаты экзамена обсуждала государственная комиссия из высших чиновников и литераторов, выносившая решение о присвоении квалификации. Только небольшое число выпускников могло продолжать специальное образование и сдать затем письменный экзамен - подготовить трактат, соответствующий современной диссертации.
  Отмеченный рост значения филологии с начала IX в. был связан с развитием поэтического творчества - одной из важнейших духовных ценностей хэйанской знати. Поэзия не являлась единственным или основным занятием раннесредневековых стихотворцев - все они, как правило, служили в столице или губернаторствах. В первой половине IX в. особенно поощрялось сочинение стихов на китайском языке, требовавшее кроме таланта основательной языковой и литературной подготовки, умения проникнуть в смысл иероглифического образа, постичь его оттенки, подобрать контрастные значения. Затем стали сочинять стихи и на японском языке, толчком для этого явились и поэтические состязания, и деятельность нарских монахов по возрождению традиций японской поэзии. Рубежом в развитии поэзии явилась антология на японском языке - "Сборник старых и новых японских стихотворений", составленный в начале Х в. и включавший 1100 стихотворений Арихирино Нарихира, Ки-но Цураюки, ряда императоров и других известных и неизвестных поэтов второй половины VIII - начала Х в. Каждый из 20 свитков антологии посвящался определенной теме - временам года, любви и т.д.
  Вместе с тем в золотом веке аристократической культуры создавались и развивались новые жанры литературы - повесть и роман, дневники продолжали составляться сборники легенд и преданий. Высшим достижением хэйанской литературы является роман придворной дамы Мурасаки сикибу "Повесть о принце Гэндзи", написанный в начале XI века. Придворные дамы - дочери аристократов - должны были жить во дворце императрицы, знать иероглифы, уметь писать стихи, играть на музыкальных инструментах, иметь длинные волосы и поддерживать доброжелательные отношения с окружающими. В 54 частях "Повести о принце Гэндзи" живо описаны быт и нравы аристократии, чувства, увлечения, духовная жизнь.
  С Х в. создавались и литературные дневники, представлявшие собой дневниково-мемуарную литературу. Это были законченные художественные произведения в отличие от многочисленных дневников аристократов, писавшихся на древнекитайском языке с VII в. и выполнявших функции современных газет и памяток. В этом смысле оригинальным являются "Записки у изголовья" Сэй- Сёнагон, в которых она изображает комедию двора и комедию куртуазной любви, иногда как бы пародируя модные романы хэйанской эпохи. Сэй-Сёнагон - мастер мгновенного портрета, несколько штрихов - и сходство схвачено. Куртизаны и чиновники, слуги и монахи, придворные дамы и нищенки, - на страницах ее записок каждый говорит своим языком и играет свою характерную роль.
  Одна из особенностей литературы XII в. состоит в том, что аристократия перестала быть ее единственным героем. В "Повестях о прошлом и настоящем" рассказывается о монахах и самураях, императорах и крестьянах. Это обусловлено тем, что переход от китайской поэзии к сочинению стихов на японском языке, издание антологии японской поэзии и развитие повествовательной литературы намного расширили сферу изображаемого, в которую были включены и новые социальные фигуры, и новые стороны реальности. Изолированный мир эмоций и чувств хэйанской аристократии, выраженный в изящной поэзии, чудесные легенды и поэтические фантазии, невероятные приключения и скрупулезное описание быта - все эти элементы, наслаиваясь и расширяясь, формировали культурный слой раннесредневекового периода. Интересно и то, что хронологически и по содержанию динамике литературного процесса соответствовало развитие хэйанской живописи, которая переплеталась со стихотворными и прозаическими повестями.
  Именно к золотому веку восходит утверждение термина "ямато-э" ("японская живопись"), противопоставлявшегося термину "кара-э" ("китайская живопись"). Перед нами светская живопись, чьей основой служит культ чувств, передача не действия, а определенного эмоционального состояния путем изысканных цветосочетаний, спокойного, певуче-музыкального ритма. Стилистические особенности "ямато-э" формировались исподволь в недрах религиозного искусства с его сложной символикой цвета и графической выразительностью линейного рисунка. Идейное сближение религиозной и светской живописи просматривается уже в росписях знаменитого павильона Феникса XI в. Оно значительно возросло в религиозной живописи XII в, по своему образному строю и художественному языку тяготевшей к утонченной, изысканной красоте, изображение бодисатвы Фугэн на слоне, признанный шедевр ХП века, воспринимается как идеальный образ красоты, образ нежности и гармонии, без всякого налета религиозного мистицизма и таинственности.
  Значительное место в живописи эпохи Хэйан принадлежало иллюстрациям произведений светской литературы. Через сто лет после создания знаменитого романа "Повесть о принце Гэндзи" в начале XII века художник Фудзивара Такаёси написал свиток с таким же названием. Это были сцены, иллюстрировавшие различные эпизоды романа, картина предстает как праздничная драгоценность. В свитке-картине наиболее полно выразились новые качества живописного языка, которые можно охарактеризовать как чисто японские и по методу передачи пространства и по соотношению цвета и линии в построении художественного образа.
  Вместе с развитием светской столичной культуры учение эзотерического буддизма о Будде, как о душе природы присущей каждой малой ее частице, приобрело новый аспект, преобразовалось в особое мироощущение, целый свод эстетических представлений о жизни. Поклонение красоте во всех ее проявлениях, воспевание любви и словно заново увиденной прелести природы определяют содержание поэзии и прозы, насыщенных тончайшими нюансами настроений оказывают воздействие на скульптуру, живопись и зодчество периода Фудзивара. Духовный мир людей стал богаче, идеалы - шире и разнообразнее. Представление о таинственной силе и внутренней значимости каждого предмета как носителя всеобщей гармонии, о взаимосвязи всех явлений жизни и искусства породили новое, более эмоциональное и тонкое, чем прежде, содружество искусств. В этот период переосмысляется взаимодействие архитектуры и природы, складываются новые представления о красоте, изменяется стиль храмового ансамбля, его скульптурного и живописного убранства. В XI-XII вв. начинается известное обмирщение буддийской религии, широкое распространение получает культ Будды Амиды; это, в свою очередь, сказалось на соотношении архитектуры и природы.
  Весьма усилилось строительство амидийских храмов в столице и провинциях, для чего выбирались самые красивые места. Холмистый неровный рельеф столицы позволял созерцать из храма разнообразные ландшафты. Природа во всем многообразии ее аспектов стала необходимым элементом религиозных празднеств. Вместе с распространением амидийского культа сложились и первые декоративные сады, ставшие одной из принадлежностей храмов, посвященных культу - Будды Амиды. В них обобщались веками слагавшиеся поэтические представления о прекрасной обетованной земле, где душа человека обретает покой и блаженство. Жажду приблизить к себе природу, запечатлеть красоту мироздания уже не могли удовлетворить абстрагированные от живой действительности схемы икон-мандал и отвлеченные образы алтарных композиций с их скульптурами. Стремление воссоздать образ единого мира привело к попытке объединить алтарь, храм и сад в единый образ.
  Подобно самому храму находящийся при нем сад служил местом, где совершались важнейшие во времена торжеств церемонии. На островах его озера зажигали ажурные бронзовые светильники. Юноши и девушки в роскошных многослойных и многоцветных ярких шелковых нарядах стоя перед иконами или статуями, мелодично звонили в колокольчик и повторяли речитатив: "О, милосердный Будда Амида!". Каждый компонент храмового ритуала. начиная от алтаря и его золоченых статуй и кончая праздничным шествием молящихся, призван был воспроизводить на земле красоту небесного рая.
  Японцы испокон веков испытывали наслаждение от живой, дышащей красоты, которая присуща природным формам. Японский художник не подражает образцам, формам, а старается пробудить душу вещи, что ему удается тогда, когда он погружается в предмет, забывая себя. Д. Судзуки говорит: «Если кисть художника движется сама по себе, рисунок тушью (сумиэ) становится завершенной самой в себе реальность., а не копией чего-то. И горы на рисунке столь же реальны, как реальна Фудзияма, и облака, ручьи, деревья, волны - все реально, так как дух художника побывал в этих линиях, точках, мазках».
  В японском мировосприятии мир пребывает в текучем единстве - свет перетекает в тьму, покой в движение, форма в содержание, и наоборот. Японская эстетика открывает неведомое; Пустота таит в себе скрытую красоту, хаос не пугает, мрак таит в себе свет. «Во всякого рода художественных изделиях, - размышляет Танидзаки Дзюнъитиро, - мы отдаем свои симпатии тем цветам, которые представляют как бы напластованные тени, в то время как европейцы любят цвета, напоминающие нагромождение солнечных лучей. Серебряную и медную утварь мы любим потемневшей, они же считают такую утварь нечистой и негигиеничной и начищают ее до блеска; чтобы не оставлять затемненных мест в комнате, они окрашивают потолок и стены в белые тона. При устройстве сада мы погружаем его в густую тень деревьев, они же оставляют в нем простор для ровного газона. Мы не питаем чувства недовольства к темноте, примиряемся с неизбежностью, оставляем слабый свет таким, как он есть, добровольно затворяемся в тень и открываем присущую ей красоту». Танидзаки Дзюнъитиро объясняет различие в эстетических чувствах тем, что люди
  Востока привыкли удовлетворяться существующим, тем, что есть, тогда как европейцы в силу активности своего характера всегда стремятся к лучшему.
  Представление о Красоте, конечно, не оставалось неизменным, ибо она принимала окраски времени, от эпохи к эпохе меняла свой облик, по мере того как менялись чувства людей. Изменялись оттенки, оставалась неизменной, инвариантной сущность, ядро Красоты. То Инь (скрытое, слабое, женское начало) преобладает в понимании прекрасного, то Ян (светлое, сильное, мужское начало), и дух искусства колеблется туда-обратно. Примеро мужского, мужественного стиля - поэтическая антология Манъесю (собрание древней поэзии и поэзии эпохи Нара - YIII век), пример женского, грациозного - Кокинсю (собрание древней и новой поэзии эпохи Хэйан). Известный современный японский поэт Кавабата ценит женский стиль эпохи Хэйан, который сравнивает с глицинией: «Глициния - цветок элегантный, женственный - в чисто японском духе. Расцветая, он свисает, слегка колеблемый ветром, незаметный, неброский, нежный, то выглядывая, то прячась среди яркой зелени начала лета, воплощает моно-но-аварэ». Элегантный, утонченный стиль поэзии Кокинсю более всего соответствует душе японца. Не случайно, в современной истории мирового искусства отмечается, что именно в эпоху Хэйан рождается национальное изобразительное искусство Японии.

 
© www.textb.net