Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


«Железность» XIX века на пути к лучшему из миров

  Железность XIX века - не пустая метафора. В ней выражена существенная особенность этой поры расцвета европейской буржуазной цивилизации. Расцвета, в котором, по мере приближения к концу столетия, все явственнее проступали черты заката Европы (О. Шпенглер), заката всей нововременной европейской культуры, постепенно развивавшейся, начиная с эпохи Возрождения.
  Железо - символ прочности, устойчивости, блеска стали и, одновременно, - тяжести, жесткости и, возникающей то тут, то там разъедающей ржавчины. Перед XIX веком произошел мощный промышленный переворот на основе железной паровой машины. Именно она в XIX веке стала и была главным универсальным двигателем в производстве, на транспорте. Именно она стала первой машиной, позволившей создать системы машин и механизмов, которые вошли во все области хозяйства, изменяя характер труда и быта людей, их отношения между собой. Промышленная революция с утверждением фабрично-заводского производства распространялась в XIX веке по всей Европе, и из Европы начала «транслироваться» в Америку, азиатские и африканские колонии европейцев. Железный транспорт с паровыми двигателями - паровозы, пароходы - обеспечивал динамичность прогресса, надежность, прочность связей между его центрами и расширяющейся периферией.
  Железность пронизала и общественную жизнь. Сформировались большие национальные и сверхнациональные государства с жесткими системами управления (с чиновничеством, законами, полицией), сильной центральной властью, большими армиями, требовавшими железной воинской дисциплины, с оружием, изрыгающим смертоносный металл на все большие расстояния, со все большей точностью и скорострельностью. Наполеоновские армии, как и армии его противников, вообще наполеоновские войны при всей их масштабности и исторической значимости, были еще очень похожи на войны XVIII века. Крымская же война например, велась уже иными армиями, на иной, более совершенной технической основе.
  Железность обнаружилась в отношениях между странами и внутри стран, между государствами и людьми. Немецкого канцлера Бисмарка называли железным. Обычный человек в государстве все более ощущал себя винтиком большого сложного механизма.
  Казалось бы, общества XIX века как раз и начали радеть об идеальном человеке, о его свободе, правах каждого гражданина государства. В XIX веке проявилась озабоченность охраной собственности, достижением равенства граждан перед законом, независимо от принадлежности к тому или иному сословию. Ведь это XIX век породил развитые идеи либерализма и социализма.
  В этом веке сложилась система взглядов, при которой наивысшими ценностями человека объявляются «его личная свобода во всех сферах деятельности и права частной собственности» и. Общий же прогресс и должен достигаться в результате свободной деятельности каждого звена общества. Либерализм включает в себя идеи правового государства, конституционализма, разделения властей, представительства, самоуправления, общественной активности. Социализм, и в его первоначальном «утопическом» варианте, (развитом А. Сен-Симоном, Ш. Фурье, Р. Оуэном), и в последующих модификациях, вплоть до научного коммунизма, шел дальше в требовании обеспечения полной социальной справедливости, условий достойной жизни для всех людей, достижения социального равенства.
  XIX век высоко ценил свободу, активность, инициативность, деловитость. И человеческая мысль получала все больший простор для свободного движения. Но при этом не менее ценились и рамки предшествующего порядка. Расцвет индивидуализма, жажды самоутверждения, самопроявлений личности, даже наживы, имел четкий предел - интерес целого: государства, промышленной или научной корпорации, того или иного общественного слоя.
  Железность века проявилась и в отношениях между людьми, ибо на смену страстям XVI и XVII, сентиментам XVIII веков пришел меркантилизм частной жизни. Богатство, деньги уже совершенно откровенно становятся выше чувств, всяких духовных ценностей, включая нравственные. Как говорил Тайлеран: деньги, деньги - все остальное приложится. Во всем стал доминировать трезвый расчет. Жестокая железная хватка стала цениться как условие устойчивости жизни, торжества в ней разума. Конечно, XIX век порождает и невероятных, неразумных скряг типа Гобсека и Плюшкина, а также - юнцов, проматывающих целые состояния. Но и то и другое - было яркими крайностями. XIX век выступает с «апологией среднего сословия» (М. Оссовская). А средний слой буржуа тяготеет к консервативной разумности, рациональности, бережливости (но не до нелепой скупости), трезвости, устойчивости достатка, сытости. Машины помогают обеспечить все это. Они воздействуют на человека и в ценностном отношении. В 1922 году М. Волошин писал:
  «Машина научила человека
  Пристойно мыслить, здраво рассуждать.
  Она ему наглядно доказала,
  Что духа нет, а есть лишь вещество,
  Что человек такая же машина,
  Что звездный космос только механизм
  Для производства времени, что мысль
  Простой продукт пищеваренья мозга,
  Что бытие определяет дух,
  Что гений - вырожденье, что культура
  Увеличение числа потребностей,
  Что идеал - Благополучие и сытость,
  Что есть единый мировой желудок
  И нет иных богов, кроме него».
  К железной устойчивости в XIX веке поначалу устремлено практически все. И техника и наука. Создаются все более сложные механизмы, технические системы и сооружения. В науке производится обоснование, на опытных данных, систем объяснений жизни: экономической (от А. Смита до К. Маркса), биологической (О. Конт, Ч. Дарвин). Технические и научные системы стремятся к завершенности и эффективной практичности. Научное знание тяготеет к небывалой до того логичности, строгости, доказательности, точности. Показательно в этом плане развитие в XIX веке математики. Созвездие великих математиков (Гаусс, Лежандр, Монж, Фурье, Коши, Абель, Галуа, Дирихле, Остроградский, Чебышев, Лобачевский, Бояи, Риман, Вейерштрасс, Кантор, Гильберт, Клейн, Пуанкаре и др.) - достигло казалось бы торжества математической строгости, что позволило А. Пуанкаре в 1900 г. на II международном конгрессе математиков заявить: «Можно сказать, что ныне достигнута абсолютная строгость» 13 . И хотя на том же конгрессе выступил Гильберт, доказывавший как раз неабсолютность строгости, невозможность полной внутренней обоснованности любой системы, покоящейся на аксиомах, - тем не менее действительно в XIX веке математика в значительной мере добилась строгости, определенности, устойчивости.
  К полноте знания, к его определенности, достаточной обоснованности и практичности стремилась в своих размышлениях о мире и философия XIX века. И достигла многого в этом направлении в развитии прежде всего немецкой классической философии, вершиной которой стала всеобъемлющая философская система Г.-Ф. Гегеля, предельно полно и предельно системно охватывающая умозрением весь мир во всей его противоречивости (правда, вполне рациональной и рационально осмысленной).
  Наряду с гегелевской, были еще попытки достичь полноты философского осмысления мира: и у Шеллинга, и в философии позитивизма О. Конта, Г. Спенсера, Дж. Ст. Милля, стремившихся к строго научному и практическому познанию бытия. И, наконец, в марксистском истолковании мира и закономерностей его развития, претендовавшем не столько на научность описания и объяснения, сколько на преобразование жизни с помощью научного, философско-экономического ее изучения. Все эти системы так или иначе утверждали ценность свободы человека, но свободы разумной (осознанной необходимости), свободы, сочетающейся с «порядком ради прогресса» (О. Конт). Марксистская революция тоже предполагала достижение свободы (даже «по ту сторону необходимости») через разрушение старых порядков, но не порядка и устойчивости вообще.
  Цивилизация в Европе XIX века, развиваясь, начала глобально изменять не только мировоззрение, но и быт масс людей. Стефан Цвейг, характеризуя XIX столетие в целом как «мир надежности», отмечал, что во всяком случае к концу этого века проявилось существенное повышение комфортности жизни, особенно в городах. Внедрение, хотя и не повсеместное, водопровода и канализации, успехи медицины, санитарии и гигиены были впечатляющими. Жизнь в Европе стала относительно благополучной для довольно широких слоев населения. Бедность не менее широких слоев была не преодолена, но казалась преодолимой в ближайшем будущем. Ибо жизнь на глазах совершенствовалась качественно в целом ряде отношений. Вещи: и мебель, и одежда, и посуда, и начавшая свое развитие бытовая техника, - все это в массовом производстве было пока не очень изящным, но добротным и доступным по ценам для многих. Достаточно вспомнить бытовую швейную машину фирмы «Зингер», сохранившиеся экземпляры которой могут работать до сих пор. Расширилось поле грамотности и даже образованности, или хотя бы информированности, людей через школьное и специальное обучение, университетское образование, а также через газеты и журналы. Тиражи газет, журналов, книг стали рассчитываться на все более широкую публику. Нововведения, и в технике и в быту, входили в употребление, хотя и не без трудностей, но вызывая уже скорее энтузиазм, чем противодействие и не вызывая пока тревоги. Бытовая жизнь средних слоев была вполне устойчивой и относительно безопасной. Порядок в европейских странах был в общем вроде бы наведен. Границы между странами преодолевались довольно легко. Признанные духовные ценности (как, например, музыка в Вене, опера в Италии) ценились и почитались. Немудрено, что у некоторых мыслителей XIX века голова кружилась от уже используемых и, главное, - от перспективных возможностей прогресса. Научная фантастика недаром родилась в этом столетии. Прогресс, по выражению Цвейга, стал чуть ли не религией в европейском обществе.
  Европейцы, как когда-то эллины (а потом римляне), при всех отличиях друг от друга европейцев английских, французских, немецких, итальянских, и т. д., - стали считать себя представителями высокой ступени развития цивилизации и культуры, в противопоставлении не только явным «туземцам», дикарям, но и «отсталым» народам Азии и Африки (таким как японцы, китайцы, индусы, арабы). Происходило осознание самих себя уже сложившимся типом цивилизации - западноевропейской, позже - просто западной, ведь в нее включались и США. Одной из исторических миссий европейцев XIX века стало - нести уже не просто христианство, а именно цивилизованность и культурность западного христианского мира - за его пределы. Политика колониализма отчасти оправдывалась таким образом. Конечно, здесь было и явное лицемерие, когда прагматические корыстные намерения пытались прикрыть флером заботы о цивилизованном и культурном уровне народов, культурные корни которых были зачастую гораздо глубже, чем у европейцев, а цивилизационный прогресс шел принципиально по-другому. Но, кроме лицемерия, срабатывала и иллюзия высоты собственного развития, проявлявшаяся то смешно, то трагично, то даже вроде бы благородно, если не приводила к социальному и культурному насилию. Цвейг писал: «Девятнадцатое столетие в своем либеральном идеализме было искренне убеждено, что находится на прямом и верном пути к «лучшему из миров». В этот лучший мир и должны были привести всех остальных цивилизованные культурные европейцы.

 
© www.textb.net