Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


3.5. Смешное и комическое

  О смехе за длительную историю эстетической мысли было написано немало. Однако если мы попытаемся ответить на вопрос, что такое смех, ответ этот будет не аналитическим, а скорее описательным: это нервно-психологическое состояние человека, которое может переживать только он. Много говорится в эстетической литературе о многозначности смеха. Действительно, смех может быть беззаботным и глупым, счастливым и горьким, доброжелательным и саркастическим, гомерическим и тихим. Некоторые оттенки смеха, кажется, полностью исключают друг друга, оставаясь при этом смехом, т.е. будучи проявлениями одного и того же феномена. Почему мы безошибочно угадываем единство в ироническом и саркастическом смехе, в ласковой улыбке и смехе от щекотки, в мягком юморе и гомерическом хохоте? Естественно, потому, что все они имеют общую природу.
  В разные эпохи и в разных культурах смех приобретал различные формы. Он мог быть гротескным смехом Рабле или тонким английским юмором, гоголевским смехом сквозь невидимые миру слезы, но «сущность смешного остается во все века одинаковой». Однако трудность как раз и состоит в том, что вопрос о природе смеха остается настоящим «белым пятном» в эстетике, несмотря на то, что проблема смеха изучается европейской эстетической мыслью уже 2500 лет. Возможно, это обусловлено сложностью охвата всей области смеха, определяющей узость практически любого определения сущности этого многомерного эстетического феномена.
  Философия уже с самых первых своих шагов заинтересовалась проблемой смеха, подвергая его анализу. Современные исследователи во всем многообразии подходов к этому эстетическому явлению выделяют две противоположные системы взглядов. Первая система, восходящая своими корнями к Демокриту, Аристофану, Лукиану, рассматривает смех как цельное мировоззрение, дополняющее серьезный взгляд на мир, а комическое - как способ выставления на всеобщее обозрение несовершенства мира с целью его искоренения. Вторая система, идущая от Платона, Аристотеля, Цицерона, Квинтиллиана, трактует смех более рационалистически и интеллектуально, усматривая сущность комического в «безболезненной ошибке» и пытаясь свести его преимущественно к сфере отдыха и развлечений. Обе системы взглядов имеют общую черту - признание важной социальной роли смеха в жизни человека, но существенно расходятся в понимании его функций: в рамках первой системы подчеркивается социально­критическая функция смеха, во второй она затушевывается.
  Более ранней считается система взглядов, идущая от Демокрита и сформировавшаяся к классическому периоду в развитии древнегреческой философии. То, что Демокриту (ок. 460-370 гг. до н.э.) были присущи глубокие воззрения о смехе, не подлежит сомнению, поскольку сохранившиеся произведения более поздних философов имеют ссылки на идеи Демокрита. Так, Цицерон в трактате «Об ораторе» писал: «Что такое смех и каким способом он вызывается, предоставим судить Демокриту». Аналогичным образом древнеримский поэт Гораций делает отсылку к Демокриту: «Если б был жив Демокрит, посмеялся б, наверно, тому он...». Однако подлинных сочинений этого древнегреческого философа или крупных фрагментов из них, которые позволяли бы реконструировать его теорию смеха, до нас не дошло. Имеется лишь так называемый «Гиппократов роман» - апокрифический сборник писем, получивший широкое распространение среди образованных людей в эпоху Возрождения, а также короткие фрагменты, в которых в большей или меньшей степени затрагивается проблема смеха. Однако даже они позволяют сделать несколько выводов в отношении взглядов этого древнегреческого философа. Прежде всего, он понимал смех как выражение презрения ко всему суетному - материальным благам, славе, почестям. Причина такого смеха - усмотрение бесцельности человеческих поступков. Лукиан, например, приводит такое высказывание Демокрита: «<Я смеюсь>, ибо важного в делах нет ничего - все пустота, движение атомов и бесконечность». Смех должен противостоять бесполезности человеческих дел: «Дикий кабан испытывает жажду, лишь пока не нашел воды, волк, пожрав свою добычу, успокаивается, а человек не может насытиться. Как мне не смеяться.» Это смех мудреца, познавшего сущность мира и пытающегося открыть её другим, показать им, что человеческое счастье состоит в «хорошем расположении духа, благосостоянии, гармонии, симметрии и невозмутимости». Однако горе, страдание, трагедии человеческие смеху не могут быть подвержены: «Будучи людьми, мы не должны смеяться над людскими бедами, а должны сочувствовать им».
  Социально-критическую направленность смеха подчеркивал и выдающийся греческий комедиограф Аристофан (445 - ок. 385 г. до н.э.). Он считал, что умение вызвать смех - это высокое мастерство комедиографа: «Комедийное дело не шутка, но труд. Своенравна комедии муза». Смех - это средство разоблачения лжи, восстановления истины и правды, а комедиограф «друзьям нашим друг и врагам нашим враг, он за правду стоит непреклонно. И отважно и рьяно бросается в бой с огнедышащим зычным Тифоном». Возможно, именно в силу такого понимания роли комического Аристофан высмеивает вполне реальные проявления социального зла и человеческой порочности путем сатирического изображения конкретных лиц, занимающих важные позиции в социальной иерархии. «Не на мелких мещан, человечков пустых, ополчился поэт, не на женщин. Но с Геракловым мужеством в гневной душе восстал на великих и сильных.»
  Идеи о социальной значимости смеха достаточно полно и ясно были выражены Лукианом из Самосаты (125 - ок. 200 гг.), принадлежавшим к линии Демокрита и Аристофана. В диалоге «Икароменипп» Лукиан в духе своих идейных предшественников замечает: «Присматриваясь к всевозможным житейским явлениям, я очень скоро стал понимать, насколько они смешны, жалки и непостоянны, - я говорю о богатстве, власти и могуществе». В своем произведении «Разговоры о царстве мертвых» в качестве объектов для осмеяния он называет пустословие, мелочность, любовь к наслаждениям, невежество, ложь. При этом, по мнению Лукиана, смеяться можно над всем, в том числе и над тем, что кажется крайне авторитетным, священным, высоким, поскольку добро, истина, справедливость не могут пострадать от смеха, который лишь закаляет их: «.А все потому, что я знаю: от насмешки никакого худа не рождается, а, напротив, самое, что ни на есть добро - словно золото, очищенное чеканкою, ослепительнее сверкает и выступает отчетливей».
  Для линии Демокрита свойственен «взгляд на смех как на корректив статичной серьезности и соответственно как на феномен, восстанавливающий цельность взглядов на окружающий мир». Социальный критицизм, свойственный представителям данного подхода к пониманию смеха, не имел абсолютно негативного характера, а осуществлялся с позиций искоренения социального зла на основе идей об идеальном государственном устройстве.
  Вследствие этого многим представителям линии Демокрита свойственно социально-утопическое мышление. В числе недостатков данного направления исследователи указывают концентрацию мыслителей исключительно на обличительных сторонах смеха. «Теоретические экспозиции Демокрита, Аристофана, Лукиана идеально подходят для описания сакрального мифологического смеха, политической сатиры, «смеховой утопии», но чрезвычайно мало значат для понимания развлекательного смеха, языковой игры, мягкого юмора и т.д.»
  В рамках другой системы взглядов - линии Платона, Аристотеля, Цицерона - предпринимается попытка более строго разграничить развлекательное и насмешливое в смехе, глубже раскрыть сущность смеха. Так, например, Платон (427-347 гг. до н.э.) усматривает причину смеха в неверной самооценке людей: если человек дает совет в сфере, в которой он ничего не смыслит, то «будь он хоть красавец, богач и знатного рода, его совета все-таки не слушают, но поднимают смех и шум, пока либо он сам не оставит своих попыток говорить и не отступится, ошеломленный, либо стража не вытолкает его вон». Сущность смеха заключается в смешанном чувстве печали по поводу чужих заблуждений и радости, обусловленной отсутствием подобных заблуждений у смеющегося. В диалоге «Филеб» Платон высказывает мысль о том, что содержащееся в завышенной самооценке зло неопасно: «мы назовем смешным все слабое и ненавистным все сильное, свойство, когда оно безвредно, вызывает смех». Смех, по мнению Платона, исправляет заблуждения, но он далеко не всегда желателен: нельзя быть чрезмерно смешливым, нельзя изображать смеющимися достойных людей или богов, нельзя смеяться над государственными мужами.
  Линию Платона продолжает Аристотель (384-322 гг. до н.э.). Как и в случае с трагическим, идеи этого древнегреческого мыслителя о смехе и комическом надолго определили подход к изучению смеха в европейской эстетике. Именно Аристотель указал на то, что из всех живых существ только человек способен смеяться. Со времен Аристотеля смех стал рассматриваться как важнейшее свойство человека, отличающее его от прочих представителей животного мира, что нашло отражение в одном из распространенных средневековых определений человека: «человек есть животное разумное, смертное, способное смеяться (homo est animal rationale, mortale, risus capax)». Аристотель одним из первых очень четко разделил смех как явление развлекательное и насмешку как содержащую в себе элемент зла. Ему принадлежит и первое в истории философии четкое определение смешного, изложенное в первой части «Поэтики»: «Смешное - это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное». В данном определении развивается идея Платона о «безвредном свойстве», вызывающем смех. Однако нужно иметь ввиду, что это определение Аристотелем дано при анализе среднеаттической комедии, которой не была свойственна резкая социально-критическая направленность. И хотя под определение древнегреческого философа очень трудно подвести не только политическую сатиру, иронию, сарказм, но даже древнюю комедию, оно оставалось наиболее влиятельным на протяжении многих веков.
  Развивал многие идеи Аристотеля древнеримский философ Марк Туллий Цицерон (106-43 гг. до н.э.) во второй книге трактата «Об ораторе». Он отмечал, что «место и как бы область смешного ограничивается некоторым безобразием и деформированностью». Цицерон, продолжая идеи Аристотеля, стал рассматривать смех как результат взаимосвязи формы и содержания - как несоответствие между безобразным в содержательном плане и небезобразным в плане выражения. Цицерон предложил также и типологию смешного. Он выделяет остроумные и неостроумные шутки. К первым он относит комизм, характеризующийся изяществом и утонченностью речи, тонким вкусом и умением соединять разнородные понятия в точном высказывании. Ко вторым он причисляет неизящные шутки - гримасничанье, непристойности, грубый юмор, шутовство. Цицерон так же, как Платон и Аристотель, пытается установить границы комического. Он считает, что не могут стать предметом смеха преступления, ибо над ними не нужно смеяться, а следует их ненавидеть, недопустима насмешка над несчастьем, поскольку смех в этом случае является свидетельством нравственной черствости смеющегося, нельзя смеяться над представителями государственной власти. Нужно также отметить, что Цицерон не только развивал теоретические положения о комическом, но и был прекрасным ритором, произведения которого изобилуют изящными остротами и шутками, популярными в самых широких кругах древнеримского общества.
  Античность определила многие важнейшие аспекты в изучении смешного и комического, задав тон в их изучении на многие века вперед. Ни Средневековье, отличавшееся неприятием смешного на уровне официальной культуры и вытеснившее смех в культуру народную, бытовую, карнавальную, ни Возрождение не дали эстетической мысли сколько-нибудь оригинальных теорий смешного и комического. «Ренессансная эстетика возвращается к концепциям Аристотеля, Платона и неоплатоников, Цицерона и Квинтилиана. Медицина говорит о целебной силе смеха, опираясь на учения Гиппократа и Галена, как, например, учитель Ф.Рабле, врач Лоран Жубер, автор двух трактатов о смехе. Но Возрождение предложило вместо оригинальных теорий оригинальную смеховую литературу - произведения Шекспира, Боккаччо, Рабле и др. Во многом именно эта литература, отразив эпоху во всем ее многообразии, кардинально изменяла отношение Европы к проблемам комического».
  Начиная с Нового времени, комическое и смех снова становятся объектом пристального внимания философов. К их рассмотрению обращаются Р.Декарт, Ф.Бэкон, И.Кант, Г.В.Ф.Гегель, А.Шопенгауэр, А.Бергсон и др. Не вдаваясь в сложные классификации разнообразных теорий комического, возникших за последние несколько веков, остановимся лишь на некоторых из них.
  И.Кант (1724-1804) во многом развивает идеи античных мыслителей, рассматривая смех как способ снятия эмоционального напряжения, как сферу отдыха и удовольствия. В связи с этим, идеи Канта о смешном относятся к так называемым «теориям разрядки». В своей важнейшей эстетической работе «Критика способности суждения» Кант дает определение смеха, основанное на субъективно - психологическом понимании этого явления: «Смех есть аффект от внезапного превращения напряженного ожидания в ничто». В таком понимании смех выполняет роль снятия эмоционального напряжения. Разрядка, возникающая в результате смеха, по мнению Канта, имеет рассудочный характер, поскольку рассудок усматривает нелепость ситуации и получает удовольствие от узнавания или разоблачения этой нелепости: «Во всем, что вызывает веселый, неудержимый смех, должно быть нечто нелепое (в чем, следовательно, рассудок сам по себе не может находить никакого удовольствия)». Канта, действительно, возможно считать продолжателем линии Платона, поскольку он не признавал за смехом ярко выраженной социально-критической направленности, хотя и считал его средством разоблачения нелепости и иллюзорности: «На того, над кем я смеюсь, я уже не могу сердиться даже в том случае, если он причиняет мне вред». Нужно также отметить, что немецкий философ относил смех к важнейшим характеристикам человеческой жизни: «Провидение дало людям для утешения в их скорбях три вещи: надежду, сон и смех».
  Другой немецкий философ Г.В.Ф.Гегель (1770-1831), напротив, ближе к линии Демокрита, и его понимание смеха относится к «теориям противоречия». Смех, согласно идеям Гегеля, имеет социальную направленность: он способен очищать общество от иллюзий, от тех идей, которые давно пережили свой срок. В основе смеха лежит противоречивость, возникающая, когда нечто мнимое выдается за истинное: «В отношении смеха мы знаем, что он вызывается противоречием, непосредственно обнаруживающимся вследствие того, что нечто сразу превращается в свою противоположность, следственно в непосредственно само себя уничтожающееся».
  К этому же типу «теории противоречия» относится интересная концепция французского философа, лауреата Нобелевской премии Анри Бергсона (1859-1941), изложенная им в ряде статей, объединенных впоследствии в сборник «Смех». Смех является исключительно общественным явлением, он имеет групповой характер: «Смешное не может оценить тот, кто чувствует себя одиноким, наш смех - это всегда смех той или иной группы». Понимание смешного довольно часто требует осознания ценностей и традиций определенной социальной общности, а также эмоциональной вовлеченности в группу: «Вам, вероятно, случалось, сидя в вагоне или за общим столом, слушать, как путешественники рассказывают друг другу истории для них комичные, так как они смеются от всей души. Вы смеялись бы, как и они, если бы принадлежали к их компании. Но, не принадлежа к ней, вы не имели никакого желания смеяться». Смешного вне человеческого нет и быть не может: даже тогда, когда мы смеемся над животными или объектами природы, мы отмечаем их схожесть с человеком. Именно поэтому Бергсон подчеркивает: «Чтобы понять смех, его необходимо перенести в его естественную среду, каковой является общество; в особенности же необходимо установить полезную функцию смеха, каковая является функцией общественной. Смех должен иметь общественное значение». Этим значением французский философ считает общественное совершенствование, исправление недостатков. Важнейшее свойство жизни, в том числе и жизни общества - это гибкость, напряженность, эластичность. Когда же человек довольствуется автоматизмом приобретенных привычек, а его характер приобретает косность, активность в обществе идет на спад. Смех - наказание за косность и способ избавления от нее. Причина смеха - противоречие между гибкостью и автоматизмом, косностью, неловкостью, механичностью. «Будет комическим всякий распорядок действий и событий, который дает нам внедренные друг в друга иллюзии жизни и ясное впечатление о механическом устройстве». Посредством смеха общество указывает на косность ума, характера, тела, вследствие которых человек не может оперативно приспосабливаться к изменяющимся условиям и менять свои социальные функции. Такой смех далеко не всегда доброжелателен, но часто, стремясь исправить недостатки, несет в себе определенную долю недоброжелательности: «Смех рождается так же, как ... пена. Он подает знак, появляясь на поверхности общественной жизни, что существуют поверхностные возмущения. Моментально обрисовывает изменчивую форму этих потрясений. Он - та же пена, главная составная часть которой - соль. Он испарится, как пена. Он - веселье. Философ, который собирает его, чтобы испробовать, найдет в нем иногда, и притом в небольшом количестве, некоторую дозу горечи». Однако основной положительный момент смеха состоит в сообщении «гибкости всему тому, что может остаться от механической косности на поверхности социального тела». В теории комического А.Бергсона имеется несколько важных аспектов: обоснование социальной природы смеха и рассмотрение в качестве его общественной функции исправления и совершенствования общества.
  Обзор теорий смешного и комического можно было бы продолжать и далее. Но список исследователей, интересовавшихся этой проблемой от античности до наших дней столь обширен, что более или менее полно осветить историю развития представлений о комическом в настоящем очерке просто невозможно. Только в XX веке появилось большое число работ по данной проблеме: «Психология смеха» Р.Пиддингтона, «Смех: теологические проблемы» К.Кушеля, «Внезапная слава» Б.Садерса, «Психология юмора» Н.Холланда, «Тайна смеха, или Эстетика комического» М.Рюминой, «О комическом» Б.Дземидока, «Философия смеха» Л.В.Карасева, «Философия, эстетика, смех» Л.Н.Столовича и др. Все это свидетельствует, что смешное и комическое продолжают вызывать вопросы исследователей, являя собой подлинную проблему в современной эстетике.
  Действительно, достаточно внимательный взгляд на смех заставляет серьезно задуматься над природой этого явлений. Смех является свойственной только человеку реакцией на обнаруженное в мире зло. Этим объясняется замеченное еще Леонардо да Винчи, но оставшееся для него необъяснимым парадоксом, сходство гримасы смеха (masca ridens) с проявлениями негативных эмоций - ярости, гнева, горестного плача (обнажение зубов, прищур глаз, растянутые вширь губы).
  Однако вовсе не всякое зло способно вызвать смеховую реакцию. Если зло всеобъемлюще, опасно, заполняет собой явление, смех перед ним бессилен. Смех способен осмыслить и преодолеть только определенную меру зла, которая была обозначена еще Аристотелем в «Поэтике»: «смешное - это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное». Безопасность меры зла предполагает возможность его преодоления. Совершенно очевидно, что в истории культуры представления об этой мере изменялись, делая смешными те явления, которые в прошлые эпохи таковыми не казались и, возможно, не будут казаться в последующие эпохи. «Мера зла, без которой смех невозможен, - величина переменная, но сам принцип меры постоянен, как Полярная звезда. «Мера» пульсировала, менялась, и вместе с ней изменялся смех. Так, мрачно-зловещий облик бесов, начиная с эпохи готики, меняется в сторону комизма и веселого фарса. Дистанция между внушавшим ужас дьяволом раннего Средневековья и дьяволом из фантасмагорий Дж.Кольера порождена прежде всего разбуханием той исходной «меры», которая когда-то налагала печать на смеющиеся уста и приводила в трепет любого острослова».
  Парадокс смеха заключается в том, что смех, выражающий, безусловно, радостное, приятное чувство, оказывается при пристальном рассмотрении ответом на события, в которых человек уловил нечто достойное осуждения. Смех парадоксален, поскольку не соответствует предмету, который его вызывает, и в этом несоответствии заключена главная особенность смеха. Неприятное и злое, должно, казалось бы, вызывать в нас неприязнь, страдание, ярость, испуг, но вместо этих негативных реакций возникает радостный смех. Присутствие в подвергшейся осмеянию вещи определенной меры зла обнаруживается во всех видах комического смеха - от мягкой улыбки до гомерического хохота. Смех является высшим и свойственным только человеку способом оценки зла. В этом смысле прав был А.Бергсон, заметивший, что «не существует комического вне собственно человеческого».
  Вопреки своей первобытной форме выражения, смех имеет рациональную, интеллектуальную природу, поскольку для того, чтобы смеяться над злом, нужно увидеть его взглядом отстраненным, нужно понять сущность и меру зла, осознать свое превосходство над ним. Смехом человек возвышается над безобразием мира: зло не опасно для него, и он не страдает, не плачет, но смеется. Вероятно, в парадоксальной природе смеха следует искать разгадку того, что нередко сущность человека раскрывается в его смехе и улыбке: смех способен сказать не только о том, как он радуется, но и о том, как он способен страдать или гневаться. Наверное, именно это имел ввиду Н.В.Гоголь, сказав, что «засмеяться добрым, светлым смехом может только глубоко добрая душа».
  Смех выполняет достаточно большое число социальных функций в обществе. В числе наиболее важных можно назвать коммуникативную, игровую, познавательную, санкционирующую, компенсаторная функции. Коммуникативная функция возникла еще на ранних этапах существования общества, когда смех выполнял роль сигнала, указывающего на отсутствие опасности. С развитием общества смех стал превращаться в символ праздника, в рамках которого осуществлялась коммуникация, связанная с коллективным осмеянием, обрядовыми шутками, карнавальной жизнью. С этой функцией смеха связана его продуктивность в установлении контактов между представителями различных социальных групп, культур, этносов, поскольку умение смеяться вместе со всеми и понимать юмор других являются существенным условием налаживания контактов и вхождения в социальные группы. Не менее важна игровая функция смеха, ведь смех всегда предполагает игру. Наиболее часто мы смеемся, когда принимаем правила определенной игры, когда входим в особое смеховое пространство-время, в рамках которой понимаем, что падения клоуна, властность шутовского царя или анекдотические ситуации не являются серьезной реальностью. Более того, умение вызвать смех выступает показателем наличия игровых способностей. Познавательная функция - также одна из важнейших функций смеха: смеясь, люди разоблачают иллюзии, противоречия, заблуждения, зло, приближаясь тем самым к пониманию истины. Смех, безусловно, далеко не всегда основан на объективной истине, на знании реальной действительности, на понимании высокой нравственности, и история культуры знает цену такого смеха. «Смеялись над Сократом, думая, что он обычный шарлатан, и над Иисусом, идущим на Голгофу, будучи убеждены, что он заурядный обманщик. Но это не говорит об ущербности смеха. Так, неспециалист, пользуясь точным прибором, получает неправильные результаты, что не говорит об ущербности прибора. Настоящий смех связан со знанием, интеллектом, вкусом, как и любой другой путь поиска и утверждения истины. При этом смех всегда утверждает относительную истину и никогда - абсолютную (понимаемую как полное и исчерпывающее знание о мире). Провозглашенная абсолютная истина всегда догматична и серьезна - будь это истина религиозная, идеологическая или обыденная. В ней нет места комическому, и она может быть связана со смехом только как его объект. Смех указывает на недостижимость и ложность всего абсолютизированного, окончательного, статичного. Смеховая же истина - всегда процесс, динамика, развитие, относительность». Санкционирующая функция смеха также известна с давних времен. Уже на самых ранних стадиях развития общества смех отлично выполнял эту функцию: «Насмешка и шутка становятся санкцией, принуждающей соблюдать обычаи и общепринятые нормы, а также своего рода репрессией против индивида, совершившего антиобщественный поступок. Стыд, вызванный публичным осмеянием, будит желание загладить вину, преодолеть недостатки и снискать уважение соплеменников». Античные мыслители подчеркивали роль смеха в обличении социального зла и воспитании людей. Таков смех в комедиях Аристофана, в речах Цицерона, в сатирах Марциала или Ювенала. Как отмечал Э.Дюркгейм, смех сродни общественному наказанию, поскольку при его помощи пробуждают совесть: «Если я не подчинюсь условиям света, если я, одеваясь, не принимаю в расчет обычаев моей страны и моего сословия, то смех, мною вызываемый, и отдаление, в котором меня держат, производит, хотя и в более слабой степени, то же действие, как и наказание в собственном смысле этого слова» . Особенно ярко санкционирующая функция смеха проявляется там, где он выступает в наиболее жестких своих формах - в сатире, комедии, пародии. В противовес санкционирующей функции, компенсаторная функция смеха призвана обеспечить психологическое расслабление, снятие эмоционального напряжения, отдых. Смех нередко применяется для снятия стресса, для помощи психически больным людям, для релаксации. Современные физиологические и психологические исследования установили биологическую основу этой крайне важной функции смеха, доказав, что во время смеха в организме человека выделяются особые вещества эндорфины, обладающие наркотическим эффектом, снижающим боль от духовного или телесного страдания. Смеясь, человек превозмогает свои страдания, побеждает слабость, возвышается над несовершенством мира и себя самого. Возмущение действиями отрицательных персонажей или - более широко - злом, заключенным в комическом, а также сочувствие им, ведут к катарсису, аналогичному по своему существу тому очищению, которое происходит при восприятии трагического. Смех, как считал Л.С.Выготский, ведет к «снятию» отрицательных эмоций, к психологическому очищению, уменьшению агрессивности.
  Комическое теснейшим образом связано со смешным. Однако понятия эти далеко не всегда являются синонимами. Все комическое смешно, но далеко не все смешное комично. Смех могут вызывать самые разнообразные явления. Не случайно поэтому в русском языке есть широко известная поговорка про смех без причины. Смеяться можно от щекотки, смеяться может младенец, еще не полностью осознающий мир. И хотя даже в смехе от щекотки также присутствуют некоторые зачатки социального , говорить о высокой социальной значимости его вряд ли стоит. Совершено иначе обстоит дело с комическим. Комическое - это лишь одухотворенный, социально значимый смех, отрицающий одни явления, качества, предметы и утверждающий другие.
  «Комическое» (komikos - веселый, смешной, от древнегреч. komos - веселая ватага ряженых на празднике Диониса в Древней Греции) - категория эстетики, служащая для определения и оценки тех общественных явлений, которые не соответствуют закономерностям общественного развития и эстетическому идеалу прогрессивных социальных сил. Во всех объектах комического заключено общественное содержание, объективная социальная ценность явления. Мы узнаем человеческие характеры в поведении и повадках зверей (хитрость лисы, трусость зайца, жестокость волка), замечаем «человеческое» в природных объектах, сравнивая грибы со старичками, а сталактиты с гномами. В этом смысле комизм социален своей объективной стороной. Иными словами, комическое связано с особенностями самого предмета, вызывающего комическую оценку. Но комическое социально и своей субъективной стороной, характером восприятия предмета. Человек - это единственное существо, способное воспринимать комическое. Человек переносит на события, других людей, ситуации свое понимание дела и свой взгляд. Эта способность формируется у человека в результате общественной практики.
  Комическое является особой формой выражения социальных противоречий. Оно проявляется в попытках безобразного, обреченного, бесчеловечного выдать себя за прекрасное, прогрессивное, гуманное.
  Прекрасной иллюстрацией такого комического эффекта является комедия Н.В.Гоголя «Ревизор». Весьма примечательно первое явление первого действия этой не стареющей комедии, где городничий дает указания городским должностным лицам по подготовке к приезду высокопоставленного столичного чиновника:
  «Без сомнения, проезжающий чиновник захочет прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные заведения - и потому вы сделайте так, чтобы все было прилично: колпаки были бы чистые, и больные не походили бы на кузнецов, как обыкновенно они ходят по-домашнему».
  Комическое может возникать в результате многих эффектов. Это может быть несоответствие возможностей и замысла. Так комичен Дон-Кихот, стремившийся построить свою жизнь в соответствии с принципом гуманизма и оказавшийся бессильным претворить этот принцип в жизнь реальной Испании.
  Комизм может стать следствием несерьезного подражания серьезному действию или событию. Так комичен главный герой широко известной кинокомедии «Здравствуйте, я ваша тетя!»
  Комический эффект возможен вследствие нелепости чьих-либо притязаний и отсутствия осознания этой нелепости. Легко увидеть такой эффект в рассказе К.Чапека «Александр Македонский», где комизм возникает в силу описания нелепых притязаний Александра Великого, написавшего своему учителю Аристотелю письмо с просьбой убедить эллинов в божественности происхождения Александра: «И вот сейчас я прошу Вас, моего мудрого друга и наставника, философски обосновать и убедительно мотивировать грекам и македонцам провозглашение меня богом!» Не менее нелепы ложное величие и псевдовеличие, которые развенчивает Бертольд Брехт в своей пьесе «Карьера Артуро Уи».
  Как комическое может быть оценена поддержка тех понятий, которые исторически устарели и не соответствуют общественным идеалам. В комедии Д.И.Фонвизина «Недоросль» показана госпожа Простакова, поддерживающая глубоко устаревшие взгляды, что вызывает комическую смеховую реакцию зрителя и читателя: «Без наук люди живут и жили. Покойник батюшка воеводою был пятнадцать лет, а с тем и скончаться изволил, что не умел грамоте, а умел достаточек нажить и сохранить. Челобитчиков принимал всегда, бывало, сидя на железном сундуке. После всякого сундук отворит и что-нибудь положит».
  Комический эффект вызывает обыденность. Она комична своей механичностью. Реальные характеры смешны своей застывшей формой. В этой связи А.Бергсон писал, что каждый характер комичен при условии, что под характером мы будем разуметь все неподвижное и косное в нашей личности, все, что в нас аналогично механизму, раз заведенному и способному действовать автоматически. Всякий комический характер есть тип, и наоборот - всякое сходство с типом имеет в себе нечто комическое. Примером такой рамки является характер учителя Беликова из рассказа А.П.Чехова «Человек в футляре».
  «Он был примечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник. Он носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое желание окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни».
  Комическое доставляет нам радость, особое духовное удовольствие, украшает жизнь, создает атмосферу праздничности, гармонизирует диссонансы внутренней жизни человека и его отношений с окружающей действитель-ностью. Однако комическое может и должно вызывать эмоции сострадания и сочувствия, боли и страдания. И это не случайно, поскольку предметом осмеяния в комическом является зло, несоответствие, противоречие идеалу. Мы улыбаемся, когда читаем, как Дон-Кихот сражается с ветряными мельницами. Мы хохочем, следуя за авантюрами «великого комбинатора». Однако мало-помалу мы начинаем ощущать жалость к тем, кто не смог реализовать себя, кто поставил себе ложные цели, кто не понимает бессмысленности своих притязаний. Смеясь, мы переходим от конкретного эмоционального восприятия к абстракции, к философскому раздумью; комический персонаж из просто чудаковатого или дурного человека превращается в обобщенный образ, заставляя задуматься над проблемой гуманизма. Единичное становится элементом всеобщего. Мы смеемся над Митрофанушкой, но огорчены деградацией человека, мы смеемся над Раневской, но осознаем безвыходность ситуации, схожей с нашей собственной жизнью. Г.К.Честертон писал, что веселье связано с глубоким мистицизмом: «Надо понять сначала, что веселье - не физическое, а мистическое явление и может быть глубоким, как горе. Надо понять, что шутка способна потрясти свод небес. Становясь всё нелепей, уподобишься божеству; ведь от смешного до великого - один шаг».
  Комическое нередко обнаруживает в себе элементы трагического и наоборот. На родство этих двух категорий указывали еще древнегреческие философы, в т.ч. Платон и Аристотель. У.Шекспир создал не только «Отелло», но и «Укрощение строптивой», А.Пушкин написал блестящую трагедию «Борис Годунов», а вместе с этим - изящные смешные сказки. Комическое обогащает трагическое. Частный случай внутреннего слияния трагического и комического - это трагикомедия. Но даже тогда, когда произведение может быть полностью оценено как трагедия, в нем можно уловить комические ноты. Происходит это, видимо, потому, что и комическому и трагическому свойственна непреодолимая тяга к идеалу, стремление к прекрасному и совершенному. Не случайно отечественный философ и филолог М.М.Бахтин (1895-1975) писал, что все великое должно иметь свой смеховой аспект. Поэтому так легко превратить в комическое любой трагический сюжет. Именно это проделал Бернард Шоу в пьесе «Цезарь и Клеопатра», где Гай Юлий Цезарь предстает смешным стариком, а Клеопатра - неуравновешенной и суеверной девчонкой. Жизненный материал чрезвычайно многообразен и творческий ум способен видеть в нем одновременно и трагическое и комическое. Владимир Соловьев так выразил эту идею:
  Из смеха звучного и из глухих рыданий Созвучие Вселенной создано.
  Звучи же, смех, свободною волною И хоть на миг рыданье заглуши Ты, муза бедная! Над темною стезею Явись хоть раз с улыбкой молодою И злую жизнь насмешкою незлою На миг обезоружь и укроти.
  Во многом подход к отражению жизненного материала в художественном произведении зависит от направленности творческого мышления. Многие явления имеют свою смешную сторону и, забывая о ней, мы лишаем себя полноты знания о мире. Такой познавательный, преодолевающий зло смех связан со свободой. Он избавляет нас от безысходности, врачует все раны.
  Вместе с этим, следует помнить и о том, что комическое и трагическое объективны. Существует определенная логика действительности, которую нельзя нарушать беспредельно. Особо героические, возвышенные деяния, великие подвиги самопожертвования настоятельно требуют трагедии и не могут быть подвержены осмеянию, хотя юмор может стать частью их осмысления. Из трагедии Хиросимы не стоит делать комедию, да она и не получится, хотя юмор может составлять часть интерпретации. Равным же образом не всякое зло, безобразие, несоответствие становится предметом для трагического произведения.Если возвращаться к изначальной проблеме о том, что же все- таки вызывает человеческий смех, то следует опять остановиться на той мере зла, несоответствия, безобразия, которая способна породить эту эмоциональную реакцию. Комическое имеет достаточно четкие границы, за пределами которых комический эффект просто не возникает. Мы смеемся, когда неловкий человек падает, наступив на банановую кожуру, но мы не будем смеяться, если это падение будет иметь результатом травму или увечье. Здесь уместно будет снова вспомнить Аристотеля, который одним из первых попытался определить границы комического: «Комическое. есть воспроизведение худших людей, однако не в смысле полной порочности, но поскольку смешное есть безобразное: это - некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное: так, чтобы недалеко ходить за примером, комическая маска есть нечто безобразное и искаженное, но без (выражения) страдания».
  Безусловно, Аристотель далеко не во всем был прав. Так, он не учел того факта, что героем комедии может быть не только «худший» человек, но и человек положительный. Вспомним хотя бы фильмы Э.Рязанова. Не было во времена Аристотеля и жесткой сатиры, которая подвергает осмеянию социально опасное зло и безобразие. Вместе с тем, многое подмечено Аристотелем достаточно точно: в комическом от легкого юмора до гротеска всегда в качестве объекта присутствует некоторое несоответствие, несовершенство, но без горя и смерти. Глубокое человеческое страдание, смерть, боль не могут быть подвержены осмеянию, иначе комическое потеряет свой высокий социальный смысл и превратится в жалкое подобие комического. По настоящему понимать и ценить комическое может только глубоко гуманный человек, способный подвергнуть осмеянию не только окружающий мир, но и себя самого.
  Многообразие проявления комического в жизни обуславливает различные формы его отражения в искусстве. Эстетическая оценка смешных, нелепых, но исправимых положений, отношений, характеров лежит в основе юмора, или мягкой иронии. В силу исправимости изображаемой действительности, юмор, даже самый жесткий, не направлен на полное отрицание и стремится лишь к заострению отдельных недостатков. Совершенно иную задачу ставит перед собой сатира, которая, проявляясь в форме злой иронии, сарказма, откровенной насмешки, разоблачает те пороки и зло, которые не только смешны, но еще и опасны. Сатира более непримирима к противоречиям. Она носит глобально-негативный характер, стремясь к полному отрицанию осмеиваемого явления. Сатире свойственно предельное заострение несоответствия и недостатков, которое мы можем наблюдать в эпиграммах или карикатурах. Наиболее резкой формой разоблачения общественных пороков является такая форма комического как гротеск (фр. «grotesque» - букв. «причудливый, комичный»). Гротеск - это такой вид художественной образности, который комически или трагикомически обобщает или заостряет жизненные отношения посредством причудливого и контрастного сочетания реального и фантастического, правдоподобия и карикатуры, гиперболы и алогизма. Гротеск создает такое преувеличение и заострение, которое непременно содержит в себе ирреальный, фантастический смысл. Он издревле присущ художественному мышлению и характерен, например, для произведений Ф.Рабле, Э.Т.А.Гофмана, Н.В.Гоголя, М.Твена, М.Булгакова. Гротеск, как правило, создает собирательный, зачастую утрированный образ социального зла, умышленно преувеличивает все проявления порочного, вплоть до карикатурного их изображения. К гротеску художники прибегают достаточно часто, особенно тогда, когда есть необходимость усилить впечатление от изображаемого явления, заострить внимание воспринимающего субъекта. В литературе и изобразительном искусстве гротеск стал одним из основных художественных приемов экспрессионизма (художественного направления, возникшего перед первой мировой войной и получившего свое развитие в 20-е гг. прошлого века). Стремление к гротескной изломанности, ирреальности образов наиболее ярко проявилось в творчестве таких экспрессионистов как Г.Кайзер, К.Кольвиц, Э.Нольде, Э.Кирхнер, О.Кокошка, А.Шёнберг.
  Комическое уходит своими корнями в народную культуру. Примечательна в этой связи концепция народной смеховой культуры, предложенная отечественным исследователем М.М.Бахтиным. Он выделял серьезные и смеховые культуры. Серьезная культура - это однотонная культура. Односторонне серьезными могут быть только авторитарные культуры, ибо насилие не знает смеха. Многотонная, полифоничная, неоднозначная культура всегда включает в себя смеховые моменты. Смех освобождает от догм, приглашает к диалогу. Это диалог о предельных вопросах - о бытии, о смерти, о смысле человеческого существования. Согласно концепции М.Бахтина, такой смеховой культурой является народная культура Средневековья и Ренессанса. В работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» М.Бахтин отмечает, что в этот исторический период объем смеховой культуры был огромен, включая в себя площадные празднества, смеховые обряды и культы, шутовство, пародийную литературу и т.п. Автор разделяет проявления смеховой культуры на следующие виды:
  1. Обрядово-зрелищные формы (праздники дураков, вольный пасхальный смех, площадные смеховые действия, смеховые стороны церковных праздников, сельскохозяйственные праздники, шутовство). Все они носили подчеркнуто неофициальный характер. Они как бы строили второй мир, отличный от официального, освященного церковью мира. Все обрядово-зрелищные формы имели подчеркнуто внецерковный и внерелигиозный характер. В них чрезвычайно силен игровой элемент. Они имели праздничный характер и отменяли все иерархические отношения, утверждая подлинный гуманизм общения, стирая все социальные границы.
  2. Словесные смеховые произведения. Вся литература этого периода проникнута карнавальным мироощущением, пользуется языком карнавальных форм и символов. Существовал достаточно обширный пласт пародийной литературы на латинском языке («Вечеря Киприана», «Вергилий Марон Грамматический»).
  3. Фамильярно-площадная речь. Для народной смеховой культуры характерно наличие этого пласта, который вбирает в себя фамильярность общения, прозвища, взаимные осмеяния, ругательства, клятвы, божбу и т.п.
  Характеризуя народную смеховую культуру, М.Бахтин вводит понятие карнавального смеха, присущего ей. Это праздничный смех, отличающийся всенародностью (смех на миру), универсальностью (направленностью абсолютно на всё и на всех), амбивалентностью (он веселый, ликующий, жизнеутверждающий, но вместе с этим, он высмеивающий, отрицающий).
  «Карнавал не созерцают, в нем живут ... Карнавальный смех, во-первых, всенароден, смеются все, это - смех «на миру»; во-вторых, он универсален, он направлен на все и на всех (в том числе и на самих участников карнавала), весь мир представляется смешным, воспринимается и постигается в своем смеховом аспекте, в своей веселой относительности; в- третьих, наконец, этот смех амбивалентен: он веселый, ликующий и - одновременно - насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, хоронит и возрождает. Таков карнавальный смех» .
  Одним из высочайших проявлений народной смеховой культуры Средневековья и Ренессанса М.Бахтин называет творчество Франсуа Рабле с его образами материально-телесного начала. Эти образы являются следствием особой эстетической концепции бытия, свойственной народной смеховой культуре, - гротескного реализма. Его ведущая особенность - снижение, перевод духовного в материально-телесный план.
  Не менее ярким проявлением народной смеховой культуры М.Бахтин считает творчество Н.В.Гоголя . Украинская народно­праздничная и ярмарочная жизнь заполняет страницы прекрасных произведений этого великого писателя («Сорочинская ярмарка», «Ночь перед рождеством», «Майская ночь»). Здесь царят мистификации, переодевания, чертовщина, дурачество. Гоголевский смех - чистый, искренний, народно-праздничный смех. Он побеждает все. Он создает катарсис пошлости.
  Следуя за мыслью М.Бахтина, можно сказать, что истинный народный смех всегда самокритичен и смеющийся не должен исключать себя из объектов осмеяния. Думается, что одна из самых серьезных опасностей комического состоит в преобладании критики над самокритикой. Смеясь над чужими недостатками, нужно помнить о своих собственных, поскольку подлинное комическое всегда направлено и на себя. Оно выступает вершиной эстетического образования и культуры личности. Понимать (или, может быть, лучше сказать - чувствовать) комическое значит понимать жизнь во всей ее полноте.

 
© www.textb.net