Учебники

Главная страница


Банковское дело
Государственное управление
Культурология
Журналистика
Международная экономика
Менеджмент
Туризм
Философия
История экономики
Этика и эстетика


3. Homo faber и будущее труда

  Сегодня в современном исследовании производительных сил пройдены определенные закономерные этапы и рубежи. В самих подходах к определению производительных сил нет единства в основаниях. Основания берутся самые разные:
  1) способность производить продукты и предметы потребления (Г.А. Багатурия, В.А. Вазюлин). Так, Г.А. Багатурия определяет производительные силы как способность производить предметы потребления или как факторы, способствующие такому производству ; для В.А. Вазюлина производительные силы предстают в качестве понятия, «в котором фиксируются силы человека и природы с точки зрения их участия в создании продукта»;
  2) «разграничение двух типов труда - всеобщего и совместного» (А.И. Агеев, B.C. Библер, В.П. Кузьмин). А.И. Агеев, например, пишет: «Принципиально важным для понимания логики обобществления производительных сил в ходе мировой истории является разграничение двух типов труда - всеобщего и совместного»;
  3) «факторы общественного и естественного происхождения» (В.Н. Князев). Он, в частности, указывает на объективно-предметный характер или способ, механизм коллективной производительной деятельности, отражаемый в производительных силах, органами которых «являются различные факторы общественного и естественного происхождения»;
  4) единство целесообразной деятельности и факторов повышения производительности труда (Г.Н. Волков): «производительные силы как исторически развивающаяся система, представляющая единство целесообразной деятельности общественного человека и всех факторов, способствующих усилению ее созидательных возможностей, повышению производительности труда»;
  5) многоуровневое образование, в основании которого лежат «вербальные и невербальные компоненты» (Л.А. Микешина), уровневая сущность человека (Е.В. Осичнюк).
  В своей расширительной трактовке производительных сил Л.А. Микешина, в частности, выделила многоуровневые границы «от знаковых форм (текста) и их интерпретации (контекста, комментариев и др.) объективированного знания до неосознаваемых, невербализованных и т.д. имплицитных компонентов, бытующих в индивидуальном сознании».
  Приведенные здесь точки зрения свидетельствуют о том многообразии подходов, которые имеют место в современной философской литературе.
  В.Н. Князевым была предпринята попытка обобщения существующих концепций производительных сил. Выше уже говорилось, что вывод, к которому он пришел, свелся к констатации двух моделей производительных сил: статической и динамической. Если первая, упрощенная, которую он называет господствующей в научной и учебной литературе, разработана с точки зрения результата труда, производства, то вторая, динамическая - с точки зрения процесса труда, производства. Основным недостатком статической модели является то, что она «не позволяет достаточно полно отразить историческую динамику производительных сил, в том числе смену «доминант» в их развитии». Вместе с тем обращено внимание на то, что статическая модель производительных сил составляет как бы «обратную сторону» динамической и, таким образом, «при рассмотрении производительных сил как сущностных сил человека в их действительности необходимо учитывать как процессуальный, так и результативный аспект».
  Можно согласиться с выводом о том, что вне учета статической и динамической моделей производительных сил невозможно всестороннее осмысление сущности и структуры производительных сил.
  Так или иначе, но в социально-философском анализе необходимо отталкиваться от известного письма П.В. Анненкову в Париж, в котором К. Маркс, указывая на специфичность становления и развития субъекта производства в процессе социализации производительных сил, заметил: «Благодаря тому простому факту, что каждое последующее поколение находит производительные силы, приобретенные предыдущим поколением, и эти производительные силы служат ему сырым материалом для нового производства, - благодаря этому факту образуется связь в человеческой истории, образуется история человечества, которая тем больше становится историей человечества, чем больше выросли производительные силы людей, а следовательно, и их общественные отношения. Отсюда вывод: общественная история людей есть всегда лишь история их индивидуального развития, сознают ли они это или нет».
  В этом высказывании, если его анализировать, заложен глубокий социально-философский и диалектический смысл. Прежде всего четко обозначен механизм социализации через распредмечивание и опредмечивание производительных сил как результата и как процесса, в основе которого лежит субъективно-объективная деятельность людей. Эта деятельность всегда осуществляется в конкретно-историческом, социокультурном поле бытия социума или «способа производства» (К. Маркс), которое обеспечивает или не обеспечивает реализацию сущностной природы человека. Поэтому производительные силы представляют собой социально-философскую категорию, в которой отражается система субъективно-объективных связей и отношений к социокультурной деятельности людей, реализующих свою природу в процессе распредмечивания и опредмечивания своей сущности.
  В предложенном определении производительных сил как социально- философской категории отражается система как субъективных, так и объективных связей и отношений, раскрывается механизм социализации индивидов, социокультурная деятельность которых направлена на распредмечивание производительных сил, являющихся результатом деятельности предшествующих поколений. Этот процесс всегда носит не только субъективный, но и не свободный характер.
  Эта жесткая несвобода, в рамках которой происходит освоение производительных сил прошлого труда, т.е. объективированных производительных сил, всегда будет иметь место в истории. Фактически несвобода выступает в качестве важнейшей детерминанты или условия социализации индивида на всех его уровнях в процессе освоения объективированных производительных сил.
  В данном случае можно говорить как о плюсах, так и о минусах. Г лавный недостаток состоит в сужении поля субъективной деятельности людей в процессе познания и освоения объективированных производительных сил. Позитивный же момент такой жесткой социализации связан, в конечном счете, с поступательностью и преемственностью самой природы объективированных производительных сил в ходе их развития.
  Таким образом, в объективированных производительных силах отражена объективная, закономерная связь в мировой истории между предшествующими и последующими поколениями людей. В ходе овладения этой объективной связью создаются реальные, конкретно-исторические предпосылки на индивидуальном, совместном и всеобщем уровнях социокультурной деятельности людей для опредмечивания своей природы и сущности. Все это в конечном счете способствует возникновению индивидуальных, совместных (коллективных) и всеобщих производительных сил, их конкретно-исторической социализации.
  Современное материальное производство невозможно без разделения труда, предполагающего существование относительно обособленных и самостоятельных трудовых занятий - профессий (специальностей, рабочих постов и т.д.). Сегодняшний мир профессий - это более 40 000 обособленных видов труда. Эта пестрая картина мира труда постоянно обновляется. Так, по подсчетам социологов, за десятилетие возникает более 5 000 новых видов труда и исчезает почти столько же старых видов. Подобная «микродинамика» в пределах налично существующего мира профессий не меняет его в целом статичной картины, но исподволь накапливает изменения, приводящие к действительным перестройкам мира профессий, всего материального производства (о них мы будем говорить далее).
  Материальное производство в статике - это та совокупность видов труда, которую застает каждое очередное поколение людей, это тот набор профессий, из которого человек может (в принципе) сделать выбор. Статичная картина мира профессий - это зеркальное отражение существующего в обществе разделения труда. В такой статичной форме мир профессий является предметом особой науки о профессиях - профессиоведения, представляющей собой одну из составных частей традиционной профессиональной ориентации. Как известно, профессиональная ориентация базируется на следующих положениях: 1) существует материальное производство, мир профессий, каждая из которых характеризуется своими особенностями и предъявляет свои требования к человеку, к его личности; 2) существует мир людей, обладающих различными моторными, интеллектуальными, личностными и другими особенностями. Задача профессиональной ориентации состоит в том, чтобы при помощи специальных средств (отбор, коррекция, консультация, рекомендация и т.п.) состыковать, интегрировать, привести в соответствие, в гармонию мир профессий и мир людей так, чтобы, во-первых, были удовлетворены потребности общества в представителях каждой профессии и, во-вторых, были удовлетворены потребности и интересы людей, выбирающих профессии. Иными словами, задача профессиональной ориентации сводится к адаптации процессов психического (личностного) развития людей к нуждам материального производства.
  Родоначальником современной профессиональной ориентации принято считать американского филантропа профессора Ф. Парсонса, который открыл в Бостоне в 1908 г. первое «Бюро по бесплатной подаче советов по части выбора профессии». Ф. Парсонс, заинтересовавшись судьбами безработных подростков, скитавшихся по улицам американских городов, принялся подыскивать им работу с учетом их индивидуальных особенностей: знаний, вкусов, желаний, предпочтений и т.п. Чтобы выявить эти особенности, он разработал анкету, содержавшую более ста вопросов самого различного содержания: от вопросов о содержании прочитанных книг до вопросов об особенностях зрения, слуха, осязания и т.п. Впоследствии работа Бюро сконцентрировалась на определении экономических, гигиенических, технических и других условий работы в той или иной профессии. Задача Бюро состояла в том, чтобы посредством компетентных советов скорректировать выбор профессии подростком. В своей работе «Выбор карьеры» Ф. Парсонс писал: «...профессиональная ориентация позволяет с помощью разумного совета, руководства и соответствующей подготовки... предотвратить трату человеческой энергии, которая есть результат следующих явлений: во-первых, легкомысленного отношения к вопросу о карьере; во-вторых, недостаточной подготовки к жизни; в-третьих, полного незнания своего «я», своих собственных сил, наклонностей, стремлений, интересов, недостатков, а также их причин, и наконец, недостаточного ознакомления с экономическим положением страны в целом и отдельных районов в частности» Цели традиционной профессиональной ориентации с предельной ясностью сформулировал О. Липман: «...подбор профессий должен обслуживать интересы: 1) ...всего народного хозяйства, содействуя привлечению рабочей силы к тем областям труда, в которых имеется недостаток в рабочих руках, и, наоборот, содействуя отвлечению рабочей силы от тех областей, в которых предложение труда превышает спрос; 2) ...работодателей, содействуя привлечению необходимой для их предприятий рабочей силы в требуемом количестве и требуемого качества; 3) ...трудящихся, содействуя выбору для них таких занятий, при которых они могли бы достигнуть возможно большего успеха».
  В соответствии с такими целями смысл профориентационной работы сводится к манипуляции рабочей силой для воспроизводства существующего материального производства и стоящей за ним социальной системы. При этом задачи развития личности оказываются объективно соподчиненными по отношению к задачам воспроизводства мира профессий. «Поставить подходящего человека на подходящее место - вот основа профориентации», - писал Э. Клапаред. Манипулятивная функция профессиональной ориентации (стремление оптимально встроить людей в существующее материальное производство) подчинила себе филантропические устремления отдельных исследователей и стала доминировать уже в самых первых практических исследованиях в этой области. Так, в 1910 г. по прямому заказу предпринимателей Г. Мюнстерберг проводил исследования, направленные на обнаружение наиболее профпригодных среди кандидатов на профессии вагоновожатого и телефонистки. Динамика спроса и предложения на рынке труда и интересы предпринимателей, которые профориентация лишь переводила на язык профессионально важных качеств, стали действительной движущей пружиной профориентации.
  Человек как таковой, личность человека не интересуют работодателей, поэтому они не интересуют и специалистов по профориентации. Главное внимание уделяется изучению таких частичных функций, как глазомер, внимание, кинестетические (тактильные и пр.) ощущения, утомляемость и т.д. и т.п. Для измерения каждой из этих элементарных психических функций разрабатываются разнообразные технические устройства. Ф. Баумгартен, завершая большой обзор различных методик, выявляющих профпригодность, писала в свое время: «...психотехника, изучая способности людей, до сих пор совершенно упускает из виду сложный вопрос о любви к делу, интерес к работе». Однако это упущение объясняется не столько сложностью данного вопроса, сколько отсутствием интереса к нему со стороны предпринимателей.
  Итак, статичная картина материального производства (мира профессий) - это элемент традиционной профориентационной теории, созданной в своих основных чертах в начале XX в. Статичной картине материального производства (мира деятельностей или мира профессий) можно противопоставить только процесс развития материального производства. Здесь важно, однако, определить, что мы будем подразумевать под таким развитием. Очевидно, что не всякое изменение в мире профессий следует понимать как развитие. Профессии могут возникать, изменяться, исчезать, но общий способ производства при этом может оставаться тем же самым, практически неизменным. Известно, что способ производства определяется в первую очередь особенностями технического и социального разделения труда. Иначе говоря, исторически сложившиеся отношения людей к продуктам и средствам труда, а также взаимоотношения людей в процессе труда обусловливают качественную специфику способа производства и, следовательно, облик соответствующего этому способу мира профессий. Таким образом, процесс развития материального производства представляет собой череду переходов от одного способа производства к другому и проявляется как смена относительно стабильных, статичных картин мира профессий. Материальное производство в статике - это лишь момент относительного покоя в движении, развитии мира профессий, важнейшим и неотъемлемым моментом которого является развитие «производственных отношений».
  Динамический (т.е. исторический) подход позволяет преодолеть «ограниченный буржуазный горизонт» статичной картины материального производства, выявить его исторические перспективы, показать его прошлое и будущее, понять основные тенденции в настоящем. Историческая заслуга выработки такого подхода к материальному производству принадлежит К. Марксу. Именно он, анализируя историю развития капиталистического промышленного производства на страницах первого тома «Капитала», дал в руки психологам «раскрытую книгу человеческих сущностных сил». Одна из центральных линий анализа в «Капитале» - рассмотрение сменяющих друг друга способов производства и, в частности, анализ содержания соответствующих этим способам профессиональных деятельностей.
  Динамический подход к миру профессий дает возможность не только по- другому посмотреть на этот мир, но и рассмотреть в исторической перспективе процесс развития личности (и профессиональное самоопределение как его важнейший аспект). Только исторический анализ показывает, «что на различных стадиях развития общества труд закреплялся за его членами отнюдь не одинаковым способом, что выбор профессии оказывается весьма прямолинейно зависящим от способа производства». Более того, динамический подход ориентирован на изменение основных целей традиционной профессиональной ориентации, так как его последовательная реализация отодвигает на второй план проблему воспроизводства наличного материального производства, формирования адекватного этому производству «человеческого фактора», выдвигая на первый план проблему расширенного воспроизводства наиболее прогрессивных элементов этой картины, т.е. тех «ростков нового», развитие которых обеспечивает со временем переход к новому способу производства и, следовательно, к новому способу развития личности.
  Постепенная смена способов материального производства приводит к преобразованию целостной трудовой профессиональной деятельности (ремесла) в труд, первоначально представляющий собой последовательность изолированных и закрепленных за отдельными индивидами специализированных операций, а затем - квазиинтеллектуалъные функции контроля. Мастер-ремесленник уступает место частичному рабочему, который в свою очередь заменяется рабочим-оператором.
  Таким образом, проведенный анализ позволяет выявить две взаимосвязанные тенденции в развитии мира профессий. Первая из них состоит в том, что человек все более и более вытесняется из сферы материального производства в силу объективной логики развития самого этого производства. Эту тенденцию отмечал еще К. Маркс, когда писал, что рабочий «становится рядом» с процессом производства. Вторая тенденция заключается в усиливающемся распаде, расщеплении и дегуманизации первоначально целостной профессиональной деятельности людей и в передаче все большего числа ее отдельных компонентов (операций, функций) различным энергетическим, рабочим и информационным машинам. Эти тенденции образуют определенное единство, выступая одновременно и как причины, и как следствия развития материального производства. Они объективно присущи его развитию и реализуются в любых социально-экономических условиях. Но те формы, в которых они реализуются в условиях капитализма и социализма, должны были быть диаметрально противоположны. Если в условиях капитализма указанные тенденции проявляются как отчуждение труда, то при социализме формой проявления тех же тенденций должно было бы стать преодоление или уничтожение труда. Отчуждению труда в материальном производстве при капитализме соответствует сокращение необходимого рабочего времени и увеличение избыточного рабочего времени. Уничтожению труда при социализме должно соответствовать сокращение рабочего времени в целом.
  Конечно, речь идет не о каком-то исчезновении или тем более об уничтожении труда человека как такового, а лишь об исчезновении (уничтожении) определенных деятельностных конфигураций, определенных сочетаний действий человека с его мотивационными отношениями к миру. Здесь, как и в сфере психологии личности, более адекватными терминами являются «преобразование» или «трансформация»: подобно тому, как в процессе полноценного психического развития, диалога с сущностью, личность человека не уничтожается, не исчезает, но лишь преобразуется, так и труд, деяние не уничтожается, а особым образом трансформируется. В связи с этим следует выяснить, что представляет собой труд и что, следовательно, является уничтожением труда. Производительный труд, как и всякая вообще неполитическая, необразовательная и нетворческая хозяйственная деятельность, презирался греками, считался занятием недостойным, унижающим человека и приближающим его к скотине. Тем не менее, за этим занятием признавалась «полезность». Античное общество, как и любое другое, не могло существовать без материального производства, поэтому оно нуждалось в рабах (как современное общество - в наемных работниках и техническом аппарате, который они обслуживают). Однако, по замечанию Х. Арендт, «институт рабства в древности был не средством добыть дешевую рабочую силу или «эксплуатировать» людей ради прибыли, чем он стал позднее, но намеренной попыткой исключить труд из числа условий, на которых людям дана жизнь». Это желание вполне объяснимо, ведь труд ассоциировался у греков (так же как labor у римлян, Arbeit у немцев и travail у французов) с несчастьем, бедствием, болью и мукой. Даже Гесиод, которого обычно числят среди немногих защитников производительного труда в древности, говорит о «труде мучительном» - и называет его «первым среди человеческих зол» (Теогония, 226).
  В средние века отношение европейцев к труду кардинально не меняется. В необходимости изо дня в день трудиться - «в поте лица» добывать «хлеб насущный» - церковь видела следствие и проявление несовершенной природы человека. Библейская оценка труда как наказания вошла составной частью в этику христианского средневековья. Христос, утверждало духовенство, не трудился. Собирая вокруг себя учеников, он призывал их оставить мирские занятия и быть «ловцами человеков», а не тружениками. «Жизнь созерцательную» (vita contemplativa), приближающую человека к святости, теологи ставили выше «жизни деятельной» (vita activa). Уставами монастырей труд допускался, но исключительно в качестве гигиенического средства аскезы и в очень умеренных дозах. При этом экономическая составляющая труда не принималась в расчет: работали, чтобы «обуздать плоть» и усилие воли противопоставить «соблазнам лени», а не для того, чтобы создать продукт или извлечь прибыль. Чисто производительная (в современном понимании товарного производства) и коммерческая деятельность, преследующая целью обогащение, осуждалась и презиралась духовенством. Не пользовалась она уважением и в среде феодальной знати. Далекое от идеала vita contemplativa, средневековое дворянство, тем не менее, относилось критически ко всем деятельностям vita activa, связанным с материальным производством, накоплением и приумножением богатств. Иначе и быть не могло, ведь богатство служило для феодала орудием поддержания общественного влияния и авторитета, средством обеспечения «тимократического» (в платоновской терминологии) превосходства, а вовсе не рассматривалось как цель жизнедеятельного процесса или источник инвестиций. Богатство растрачивалось - и этим оправдывало себя, являя свидетельство доблести, щедрости и широты натуры сеньора. Трудолюбию, расчетливости и бережливости, этим сомнительным «добродетелям» средневекового homo faberX противопоставлялась благородная и бескорыстная щедрость дворянина - величайшее достоинство человека, облеченного властью и привилегиями и «освобожденного от всяких полезных занятий».
  Таким образом, vita activa людей, привязанных к производительному труду, мыслилась в средние века как противоположность vita contemplativa «аристократической праздности» (Ф. Бэкон) и «героической лени» (К. Маркс) представителей привилегированных классов. Хозяйственно­предпринимательская деятельность, ограничивающая свободу человека (и физическую, и духовную), всячески маргинализировалась и умалялась европейскими философами, историками и поэтами (точно так же Платон и Аристотель в свое время оставляли вне рассмотрения малоинтересные для них вопросы организации труда ремесленников, торговцев и рабов). Даже авторы первых утопий, считающихся «коммунистическими», разделяли это аристократически пренебрежительное отношение к vita activa. Для Томаса Мора труд - всего лишь «телесное рабство», которому свободные граждане Утопии вынужденно отдают часть своего времени, переложивши наименее престижные и, с их точки зрения, унизительные работы на плечи людей несвободных - государственных рабов. Столь же далеки от идеализации труда Т. Кампанелла и Уинстэнли (последний даже предлагал ввести в уголовную практику особое «наказание трудом» - временное или пожизненное обращение в рабство).
  Подлинной реабилитации vita activa способствовала Реформация. В трудовой деятельности как таковой (включая физический труд, торговлю и ростовщичество - занятия, прежде считавшиеся непристойными) кальвинисты видели истинное и единственное земное предназначение человека, а профессиональный успех рассматривали как доказательство «богоизбранности» христианина. Протестантская этика провозгласила высшими добродетелями трудолюбие и предприимчивость, а все, что каким-либо образом отвлекало от хозяйственно-предпринимательской активности или препятствовало ей, безоговорочно осудила. Укоренение этой идеологии ознаменовало победу индустриального и коммерческого духа капитализма над созерцательно­рефлексивным, поэтическим и теолого-метафизическим духом предшествующих - добуржуазных - эпох. Древнегреческое различение труда и досуга сохранило свою силу, однако получило иную трактовку, прямо противоположную греческой: теперь уже ? определяется как нерабочее время и санкционируется трудом, а не наоборот, как у Платона и Аристотеля. Отдых не сам по себе хорош, но всего лишь полезен и необходим, так как служит восстановлению и накоплению сил для производительной и коммерческой деятельности. Тренировка жизненных функций не ради труда, а ради самой жизни (как мышления ради мышления в диалектике древних), а также любого рода витальная и духовная аскеза... утратили смысл... Все это - «развлечения»; «по-настоящему серьезны» лишь гешефт и работа. Ни в какой другой области наше Новое время не пошло так далеко, как в революционном преобразовании труда, а именно до той точки, когда само значение слова - исконно включавшее «беду и муку», усилие и боль, даже телесное увечье, все, на что человек мог решиться только под гнетом нищеты и несчастья, - для нас утратило свой [изначальный] смысл.
  Капитализм не только реабилитировал труд как способ существования homo faber^ (добуржуазного раба, ремесленника, торговца и земледельца), но попытался распространить логику vita activa на все прочие сферы человеческой жизнедеятельности, подчинить «прекрасное и невыгодное» (bonum) «полезному и необходимому» (utile). Конечным результатом промышленной революции явилась лейборизация всего западноевропейского общества - порабощение человека трудовой деятельностью. И если в средневековом мире труд и все, что с ним связано (техника, экономика, производство) служили лишь средством достижения цели, целью же являлась сама жизнь или - как это понималось церковью - спасение души человека, то при капитализме экономическая деятельность, профессиональный успех и материальная выгода приобрели самостоятельное значение, т.е. стали самоцелью. Бытие человека также утратило самоценность, так как свелось к его (homo faber^) жизнеспособности как производительной единицы. Капитализм по-своему ограничил экзистенциальную свободу человека, сделав его целиком и полностью зависимым от труда и поставив перед выбором: работать - или умереть. Свободная, не детерминированная физическими потребностями и потому сознательная жизнедеятельность радикальным образом отличает человека как «мыслящее животное» от прочих живых существ, составляет, по определению Маркса, его «родовую сущность». В терминологии Аристотеля, помимо вещей «полезных и необходимых» человек - создает вещи «прекрасные и невыгодные», и эта способность возвыситься над непосредственными потребностями и материальными - экономическими, хозяйственными, прагматическими - интересами выделяет его из животного царства. Жизнедеятельность не может считаться сознательной и свободной, т.е. подлинно человеческой, если она носит исключительно целерациональный характер и сводится к удовлетворению неких первичных и «естественных» потребностей, вытекающих из необходимости приспосабливаться к среде и решать практические задачи (как на том настаивают прагматисты). «Человек производящий» (homo faber), для которого труд - несчастливая возможность, а тягостная необходимость, который не живет, чтобы «трудиться», а трудится - чтобы «жить», - такой человек, может быть, и воображает себя деятельным, свободным и независимым, однако в действительности он не свободен, не независим и определенно не деятелен. Труд, навязанный ему условиями существования, изнуряет его физически и духовно, ограничивает его самодеятельность и отвлекает от жизни. Однако отказаться от труда человек не в состоянии: он работает, чтобы производить, а производит - чтобы оправдать свое присутствие в мире, доказать себе и другим, что имеет право на жизнь, - чтобы, наконец, заработать себе на жизнь. Таким образом человек утрачивает себя в труде, отчуждая свою «родовую сущность», которая превращается «только лишь в средство для поддержания [его] существования». Homo faber трудится, потому что не имеет возможности не трудиться, и совершенно не важно, доставляет ему удовольствие его труд или нет, творческий он или рутинный, физический или интеллектуальный. Ситуация такова, что «человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций - при еде, питье, в половом акте. а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному». Казалось бы, развитие средств производства, рационализация и гуманизация процесса трудовой деятельности должны сопровождаться стиранием (или хотя бы смягчением) противоречия между «сущностью» (в терминологии Маркса) и «существованием», трудом - и досугом. Однако это противоречие сохраняется даже в самом благополучном и экономически развитом обществе, поскольку в таком обществе труд как «деятельность для заработка» продолжает оставаться чем-то вроде повинности, налагаемой на человека и обусловливающей его физическое и социальное бытие. Само по себе «дело» homo faber^ (его содержание) отступает при этом на второй план; деятельность как таковая, вне связи с ее результатом, не имеет для производящее потребляющего субъекта никакого значения; в расчет принимается только польза, которую приносит работа. Представления о пользе могут быть самыми разными, но все они так или иначе соотносятся с «естественной» заинтересованностью человека в «поддержании существования» - обеспечении наиболее выгодных и комфортных условий жизни. Т.е. в современном понимании «польза» выступает характеристикой прежде всего экономической, а не экзистенциальной. Этим современное «отношение к делу» отличается от добуржуазного: древний эллин или средневековый христианин, оценивая ту или иную деятельность, задавались вопросами: хорошо или плохо? истинно или ложно? прекрасно или безобразно? - а не: выгодно или невыгодно? полезно или бесполезно? прибыльно или убыточно?
  То, чем они занимались, не рассматривалось ими как источник заработка, а потому «прекрасное» могло быть для них одновременно и «бесполезным», а «выгодное» - «дурным». «Платон, - пишет в «Vita activa» Х. Арендт, - первым числивший зарабатывание денег как искусство среди других искусств, ввел его сюда именно потому, что иначе ему не удавалось объяснить денежное вознаграждение, вещь явно совершенно иного рода, чем подлинная цель того что мы сегодня назвали бы вольными профессиями». Это «добавочное» искусство, поясняет Х. Арендт, призвано было освободить человека от тягот существования, от обязанности работать, от необходимости задаваться вопросом: «выгодно или бесполезно?» Оно не ограничивало свободу человека, а наоборот, обеспечивало ее возможность, не лишало досуга, а расширяло его экзистенциальные рамки. Цели других искусств, этим особым искусством лишь сопровождаемых, для Платона и древних греков не имели ничего общего с заботой о жизненных нуждах.
  В современном панлейбористском обществе, напротив, всякая трудовая деятельность, включая «вольные» творческие профессии, рассматривается прежде всего как источник заработка и «средство для поддержания существования» (Маркс). Эта гиперинтенция (в терминологии экзистенциального психоаналитика В. Франкла), т.е. концентрация внимания на побочных продуктах жизнедеятельности - материальных благах и удовольствиях, которые они приносят, а также социальном статусе, - лишает осмысленности саму деятельность человека. Принцип наслаждения, равно как стремление к власти - лишь производные от более фундаментальной интенциональной потребности человека в обретении смысла, утверждает Франкл. В норме наслаждение и власть не являются целью человеческой жизнедеятельности, но они могут быть (хотя и не обязательно) результатом, или «побочным эффектом достижения цели». Повсеместная и чрезмерная сосредоточенность на этих побочных факторах - невротический симптом нашего времени. Стремление к удовольствию, к материальной выгоде и привилегиям отвлекает современного человека от деятельности как таковой, которая в иных экзистенциальных условиях (при нелейбористском укладе) могла бы составить смысл его жизни.
  Капиталистический homo faber трудится, лишая себя досуга и удовольствия свободного деятельного времяпрепровождения, только чтобы иметь возможность жить; в этом смысле его положение не многим отличается от положения докапиталистического раба. Наемный труд является современной - более «технологичной», но не менее унизительной и бесчеловечной - формой рабства. Современным рабам предоставляется право менять «хозяев», они могут самостоятельно выбирать, где и сколько работать, но отказаться от работы вообще, т.е. избежать самого способа существования раба, они не в состоянии. Логика этого способа существования распространяется на всех членов общества, включая «хозяев», в действительности являющихся такими же рабами, только более привилегированными и высокооплачиваемыми. Сами «организаторы и администраторы», пишет Герберт Маркузе, оказываются всецело зависимыми от механизмов, которые они организуют и которыми управляют. «В этой взаимозависимости уже не осталось ничего от диалектического отношения между Господином и Слугой, которое было разрушено в борьбе за взаимное признание; это скорее порочный круг, в котором заперты и Господин, и Слуга». Порабощенный экономической деятельностью, «господин» не может уже в полной мере насладиться своим привилегированным положением, извлечь из него экзистенциальную выгоду. Его судьба состоит в том, чтобы способствовать росту и упрочению системы, умножению капитала - и не для целей собственного счастья, а ради самого капитала. «Господин» тоже «служит», растрачивает свои силы, здоровье, витальные и творческие ресурсы, тоже ограничивает себя, насколько это возможно, в потребностях и запросах, - чтобы добиться наилучшего результата в своей деятельности, смысл которой заключается в абстрактном обогащении. Прибыль сама по себе не интересует предпринимателя, она не расходуется им, а вкладывается в производство в виде нового капитала; этот возросший капитал приносит новые прибыли, которые вновь вкладываются в производство, и так ad infinitum. Предприниматель не волен распоряжаться своим капиталом по собственному усмотрению, он вынужден подчиняться диктату системы, которая устроена таким образом, что не дает людям получать удовольствие от жизни. Именно в этом, как утверждает Макс Шелер, выражается специфический современный аскетизм, который был одинаково чужд как средневековью, так и античности, и философия которого явилась важной компонентой процессов, приведших к становлению западного капитализма. Новый панлейбористский аскетизм, пишет Шелер, обнаруживает себя в неспособности наслаждаться, в подчинении полезному и необходимому не только прекрасного и невыгодного, но также всего интересного и приятного. Движущей силой современного человека труда и пользы является ресентимент, направленный против более развитой способности наслаждаться и искусства наслаждения. В результате современный человек переоценивает приятное и наслаждение им из «хорошего» в «плохое» по отношению к полезному - а ведь оно есть не более чем «ордер» на получение приятного. Создается чрезвычайно сложный механизм производства приятных вещей, кипит, никогда не затихая, работа по его обслуживанию - и все это без перспективы на то, чтобы, в конце концов, насладиться этими вещами. А поскольку труд ради пользы как не знающее границ влечение уже психологически вырос из ослабленной способности наслаждаться и ее остатки постепенно им поглощаются, постольку те, кто больше всех занимается полезным трудом, завладевая внешними средствами наслаждения, как раз меньше всех и способны наслаждаться; между тем витально более одаренные группы, которым именно желание наслаждаться не позволяет конкурировать с трудом других, наоборот, постепенно лишаются средств, способных доставить им истинное наслаждение. Таким образом, современная цивилизация стремится к тому, чтобы бесконечно производимые и накапливаемые ею приятные вещи никому - в конечном счете - не пригодились».
  Более категорично эту же самую мысль (правда, применительно к иному историческому контексту) выразил в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс. Он показал, что экономическое развитие, естественный рост потребностей и средств для их удовлетворения при капиталистическом способе производства совпадают с сокращением реальных возможностей этими средствами воспользоваться. Капиталистический homo faber - наемный раб - чувствует себя отчужденным как от трудовой деятельности, которую он ведет (процесса труда), так и от ее конечного результата (продукта деятельности). Он трудится лишь в силу необходимости, и при этом не может свободно распоряжаться плодами своего труда. Подлинным идеалом политической экономии, пишет Маркс, этой «науки о лишениях и бережливости», является «аскетический, но производящий раб». «Ее основной тезис - самоотречение, отказ от жизни и от всех человеческих потребностей. Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь, тем больше ты накапливаешь своей отчужденной сущности. Всю ту долю жизни и человечности, которую отнимает у тебя политикоэконом, он возмещает тебе в виде денег и богатства». Герой «аскетического» панлейбористского общества, современный наемный раб - это par excellence «профессионал», узкий специалист в той или иной области. Вследствие разделения труда (и по мере его развития) работник все в большей и большей степени впадает в зависимость от работы - как правило, весьма односторонней и инвариантной. «Каждый приобретает свой определенный, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти». Профессия определяет жизненное положение человека, а вместе с тем и его личную судьбу, его настоящее и будущее. Выбирая для себя род деятельности (зачастую не по собственной воле, а в силу обстоятельств), человек «программирует» свою жизнь, задает себе некий алгоритм поведения, который исключает возможность универсальной и не детерминированной внешними факторами самореализации индивида в альтернативных его профессии сферах. Человек идентифицирует себя со своей профессией, вся его жизнь как бы нанизывается на нить профессиональной деятельности. И чем прочнее эта «нить», чем она цельнее и протяженнее - тем лучше. Способность человека труда строго следовать избранному пути, его профессиональная «компетентность» и преданность делу более всего ценятся в панлейбористском обществе. Также всячески поощряются дисциплинированность, скромность запросов и нацеленность работника на достижение максимального результата в конкретной области приложения его профессиональных усилий. Наоборот, стремление к самореализации за пределами этой области, к накоплению новых знаний и освоению новых «предметов», напрямую не связанных с предметом основной деятельности, осуждается и дезавуируется как проявление «дилетантизма». Наниматель заинтересован в том, чтобы наемный работник в совершенстве владел некоторым ограниченным набором приемов и оперативных навыков, развивал их и эффективно использовал, будучи полностью абсорбирован этой деятельностью - до такой степени, чтобы не иметь ни возможности, ни даже желания отвлекаться от нее. И человеку ничего не остается, как принимать эти неизменные правила. В результате он привыкает к труду и оказывается зависимым от него уже не только экономически, но также и психологически, компульсивно. В панлейбористском обществе профессионализация утверждает себя («достигает всеобщего порядка», как сказал бы Маркс) путем отрицания индивида. «Индивид как личность» становится «профессиональным индивидом», наемным рабом, который беспрерывно трудится (чтобы жить) и которому отказано в свободном и универсальном развитии.
  Труд и профессия, пишет в «Обществе риска» Ульрих Бек, в ХХ веке сделались «осью образа жизни» западного человека. «Еще в детстве, целиком находясь внутри семьи, подрастающий человек на примере отца узнает, что профессия есть ключ к миру. Впоследствии на всех этапах социальное образование остается соотнесено с не существующей в нем «потусторонностью» профессии. Зрелость уже полностью проходит под знаком наемного труда, и не только ввиду того, что определенное время человек отдает непосредственно труду, но и ввиду того, что он «перерабатывает» его или же планирует во внерабочее время - до и после. Даже «старость» определяется через неучастие в профессиональной деятельности». Наиболее ярко, делится своими наблюдениями Бек, то исключительное значение, которое приобретает наемный труд в жизни современного человека, проявляется в ситуации, когда двое незнакомых людей при встрече спрашивают друг друга: «Кто вы?» - и в ответ называют не хобби, не религиозную или национальную принадлежность, не философскую или политическую доктрину, приверженцами которой являются, а профессию или место работы. «Профессия служит обоюдным идентификационным шаблоном, посредством которого мы оцениваем людей, ею «обладающих», в их личных потребностях, способностях, экономическом и социальном статусе». Бек утверждает - довольно категорично и, кажется, безосновательно, - что обществу «стандартизированной занятости» скоро придет конец. Формальный и неформальный труд, работа по найму и безработица, по его мнению, в будущем «сплавятся» в совершенно новую систему более гибких, множественных и плюральных форм неполной занятости. Но в любом случае, отмечает он, было бы удивительно и абсурдно (а именно это и происходит сегодня) ставить знак равенства между конкретным индивидуализированным субъектом и профессией, которой он «обладает», ведь тогда индивид, скрывающийся за своей профессией и как бы растворяющийся в ней, из «обладателя» превращается в «обладаемого».
  Неслучайно это ключевое слово в цитированном выше фрагменте взято в кавычки: на самом деле, более правильно было бы сказать, что в панлейбористском обществе не человек обладает профессией, а профессия - человеком. Приобретая профессию (а вместе с ней определенный более или менее гарантированный доход и социальный статус), индивид утрачивает себя. Его сознание, его представления о мире, идеалы и ценности оказываются интериоризацией внешних требований и запросов. Таким образом, человек адаптируется к среде, к условиям бытия, от него никак не зависящим. В качестве «профессионала», он выходит на рынок труда, выставляет себя, словно товар, на продажу. И - как со всяким другим товаром - рынок решает, сколько стоят те или иные человеческие качества, умения и черты характера, и даже определяет само их существование. Если качества, которые может предложить человек, не пользуются спросом, то он оказывается совершенно лишним на рынке труда, и само его существование как индивидуализированного субъекта ставится под вопрос; точно так же товар, который нельзя продать, не представляет рыночной ценности, хотя и обладает потребительной стоимостью. Уверенность человека в себе, его самоуважение и «чувство идентичности» превращаются лишь в отражение того, что думают о нем и чего от него ждут другие люди. У самого человека нет никакой уверенности в собственной ценности, независящей от его профессиональной востребованности и рыночного успеха. Если на него есть спрос, то он считает себя «кем-то»; если же он не востребован и обойден вниманием - он ив собственных глазах попросту никто.
  В наше время общераспространенным является негативно­пренебрежительное отношение к людям «без дела» - социопатическим личностям, уклоняющимся от труда и культивирующим «свободный образ жизни», а также к тем, кто, в свою очередь, критически или же просто равнодушно относится к профессиональной деятельности, которой им приходится заниматься, и кто всеми возможными способами пытается оградить себя от нее. Таких людей называют лентяями, бездельниками и тунеядцами. Профессиональная деятельность идеализируется и отождествляется с «жизнедеятельностью вообще» - и ей противопоставляется «бездеятельность» как пассивная незанятость и пустое времяпрепровождение человека, не вовлеченного в трудовой процесс. Однако это представление в корне ошибочно. В действительности самым бездеятельным, бессмысленным и пустым - как правило и в подавляющем большинстве случаев - оказывается времяпрепровождение homo faberX которое на самом деле (что бы ни утверждали и как бы ни пытались завуалировать данное обстоятельство идеологи панлейборизма) только расстраивает и рутинизирует жизнь человека, парализует его активность и отвлекает от решения экзистенциальных задач. «И «активность», и «пассивность» могут иметь два совершенно различных значения, - пишет Эрих Фромм, - Отчужденная активность в смысле простой занятости фактически является «пассивностью» в смысле продуктивности, тогда как пассивность, понимаемая как незанятость, вполне может быть и неотчужденной активностью». Неучастие в организованной трудовой деятельности, навязываемой человеку условиями социального бытия и традицией, не только не исключает его экзистенциальной активности, но напротив - предполагает ее, а вернее сказать, обеспечивает возможность такой активности: человеку, избавленному от труда, ничто не мешает заполнить имеющийся у него досуг осмысленной и активной деятельностью, которая может быть и более «продуктивной» (в терминологии Фромма), и даже более «полезной и необходимой» (в терминологии Аристотеля), чем работа за материальное вознаграждение. В этом смысле дилетантизм, понимаемый как вид жизнедеятельной активности не привязанного к труду человека, следует считать разумной и желательной альтернативой репрессивной профессионализации.
  Освобождение человека требует отмены труда - не «усовершенствования» или «модернизации», не гуманизации условий труда или реформирования системы оплаты, а именно отмены. Разумеется, речь в данном случае идет не о трудовой деятельности человека вообще, а об определенной и, вне всякого сомнения, исторически преходящей форме ее организации - наемном рабстве. Свобода, утверждал Маркс, «начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью». Труд исключает свободу, если он служит лишь средством для поддержания существования, если он носит принудительный и односторонний - профессиональный характер. В этом контексте, противопоставляя свободной жизнедеятельности человека обусловленный «нуждой и внешней целесообразностью» профессиональный труд и говоря о необходимости его отмены, Маркс употребляет гегелевский термин Aufhebung (ауфхебунг): упразднение означает одновременно восстановление содержания в его истинной форме. Человек - жизнедеятельное существо, и главным его занятием должна быть сама жизнь, а не производство средств жизни. Депрофессионализация трудовой деятельности является необходимой предпосылкой такого освобождения человека для жизни. Идея отмены труда кажется утопичной, но только на первый взгляд. В действительности никакие объективные факторы, кроме социальной апатии наемных рабов и коллективного суеверного страха перед реформами, не препятствуют трансформации нынешней системы организации производства в постлейбористскую экономику. Современное общество, пишет Х. Арендт, вполне созрело для такой трансформации, готово освободить себя от оков труда, однако западному человеку «едва уже только понаслышке известны те высшие и осмысленные деятельности, ради которых стоило бы освобождаться». Следовательно, Aufhebung - задача не экономическая (не в первую очередь, во всяком случае), а экзистенциальная. Социальной реформе должна предшествовать «революция духа» - перестройка сознания человека, его представлений о смысле и целях жизни. Это касается, прежде всего, отношения homo faber^ к труду. На смену господствующей экономической мотивации жизнедеятельности, естественной для человека труда, должна прийти постматериалистическая ориентация на продуктивное, но не целерациональное действие, предполагающая абстрагирование от экономического интереса. Логике профессионализма - теории и идеологии наемного рабства - следует противопоставить интуицию и здравый смысл просвещенного дилетантизма.
  Первым практическим шагом в указанном направлении могло бы быть решительное сокращение рабочего времени - до 3-4 часов в день. Такая реформа труда неизбежно привела бы к снижению производства и, как следствие, падению уровня жизни. Однако эта чисто материальная, количественная потеря была бы сполна компенсирована выигрышем «качества жизни», притом - «для всех без исключения членов общества» (Ж. Эллюль). «Качество» определялось бы продуктивностью времяпрепровождения освобожденного от трудовой повинности человека, осмысленностью и результативностью его жизнедеятельности. Ведь свобода - это привилегия, которой нужно уметь пользоваться. Как уже отмечалось выше, Aufhebung ?­не синоним безделья, скорее наоборот. Aufhebung не состоится, если весь обретенный человеком досуг будет тратиться им впустую - на развлечения и удовольствия. Такая метаморфоза явилась бы свидетельством не прогресса, а деградации общества. Однако угрозу постлейбористского «вырождения» человека критики проекта отмены труда явно преувеличивают. Склонность к активности, к свободной и сознательной жизнедеятельности - прирожденное свойство человека, а лень - патологический симптом. В «техноколлективистском обществе» (Юнгер) человек стремится избежать отчужденного, принудительного труда, навязываемого ему государством, нормами «коллективной морали», семьей; этот его эскапизм - естественная реакция на ущемляющие его экзистенциальное право на жизнь социальные обстоятельства. Вполне понятно, что при таком положении дел любой трудовой деятельности homo faber предпочитает безделье, а все имеющееся у него свободное от исполнения профессиональных обязанностей время он посвящает «отдыху». С вызволением человека из пут наемного рабства изменится и его отношение к труду. Уже не чувства вины и ответственности, не забота и страх и не примитивная материальная заинтересованность, а экзистенциальная потребность в труде станет руководящим стимулом жизнедеятельной активности для большинства здоровых и работоспособных людей, и только меньшинство больных, физически или интеллектуально неполноценных и социопатических личностей будут по-прежнему предпочитать ничегонеделание. В интересах большинства общество может позволить себе роскошь терпимости в отношении этого меньшинства. Речь идет о признании безусловного права человека на жизнь вне зависимости от того, работает он или «уклоняется» от работы, выполняет свой «общественный долг» или нет. Реализации этого принципа можно добиться только в том случае, если каждому человеку в постлейбористском обществе будет гарантирован некоторый минимальный доход, достаточный для удовлетворения элементарных потребностей существования. Тогда никому не придется доказывать свое право на жизнь либо оспаривать его у кого-то другого на рынке труда; желание конкурировать и подавлять вытеснится стремлением индивида к осмысленной жизнедеятельности - к обретению смысла жизни в деятельности как таковой. Общество, вне сомнения, должно будет заплатить за это определенную цену. Какую именно цену, каковы механизмы практической реализации проекта Aufhebung, его предпосылки и прогнозируемые последствия - это вопросы, подлежащие специальному и самому углубленному изучению. Конечно, все зависит от конкретных условий экономического развития, от целого комплекса исторических, социокультурных и экзистенциальных факторов. Определенно можно лишь утверждать, что поставленная задача, как свидетельствует опыт «благополучных» западноевропейских государств в ХХ веке, вполне решаема.
  Критика идеи отмены труда базируется на ошибочном отождествлении бездеятельности и незанятости. Утверждается, будто альтернативой труда может быть только праздное и бездеятельное времяпрепровождение лишенного связи с реальностью человека. «Мир вне труда, - пишет Петер Козловски, - не имеет для человека удовлетворяющего его смысла»; такой мир «становится скучным, печальным, ... лишенным перспектив будущего». «Окончательное освобождение от труда, т.е. от серьезного, планомерного, претворяющегося в жизнь и связанного с чувством ответственности столкновения с окружающими людьми, можно считать ужасным видением. Оно предъявляет чрезмерные требования к человеку, поскольку оставляет его на волю непоследовательного и ни к чему не обязывающего произвола. В основе его лежит ложное понятие свободы как чистой свободы выбора и произвола поведения».
  Эти и подобные им критические рассуждения современных авторов - «антиутопистов» никак не затрагивают аргументации теоретиков отмены труда (от Аристотеля до Жака Эллюля), поскольку в понятия, которыми оперируют обе стороны, вкладываются совершенно различные смыслы. В одном случае под трудом понимают жизнедеятельность человека вообще, безотносительно к конкретно-историческим и экзистенциальным обстоятельствам; в другом случае имеют в виду специфическую форму труда, преобладающую в панлейбористском обществе, - труд наемных работников и профессиональных служащих. Aufhebung отменяет только наемный труд - ту разновидность активности человека, которая продиктована «нуждой и внешней целесообразностью» (Маркс) не в меньшей степени, чем добуржуазное (кажущееся теперь невозможным) рабство. Но лишить человека труда в первом из противопоставленных смыслов - трудовой деятельности как таковой, предполагающей, по Козловски, «серьезное, планомерное и связанное с чувством ответственности столкновение» с миром и с окружающими людьми, - значит лишить его самой жизни. В этом широком смысле созидательно­трудовая активность (действительно, не имеющая ничего общего с «чистой свободой выбора и произволом поведения») составляет сущность существования человека в мире. Задача заключается как раз в том, чтобы обеспечить возможность экзистенциальной активности человека, его неотчужденной осмысленной жизнедеятельности, - и отмена внешнего (принудительного) труда является непременным условием этого. За пределом репрессивного мира наемного рабства депрофессионализированный индивид, избавившись от экономической и психологической зависимости от конкретной профессиональной деятельности, сможет обрести в свободном труде подлинный смысл своего существования. Вместо того чтобы трудиться для жизни, он получит возможность жить для труда.
  Своеобразной антитезой концепции Х. Арендт является работа И. Рифкина «Конец труда и его будущее». В ней И. Рифкин, имея в виду западный мир, пишет, что наши политические институты, наши общественные обязанности и экономические отношения - все сориентировано на людей, которые продают на рынке свою рабочую силу, однако в условиях глобальной информационной экономики рабочая сила становится все более ненужной. «Нам нужны альтернативы наемному труду, чтобы не оставить без использования силы и таланты будущих поколений», - к такому выводу склоняется автор. Неиспользуемый труд перерастает в центральную проблему будущего. «Если не удастся направить в правильное русло способности и энергию тех сотен миллионов безработных женщин и мужчин и поставить перед ними разумные задачи, то обнищание и беззаконие охватят наши сообщества, они распадутся и ничто не сможет их спасти».
  Вместе с тем И. Рифкин прекрасно осознает, что «закат» труда в информационную эпоху означает «закат» неквалифицированного простого труда. В современном мире происходит превращение информации в основной инновационный ресурс общества. На наших глазах произошла цивилизационная бифуркация общечеловеческого масштаба. Мы живем в мире, управляемом пространством информационных потоков. Потоки информации, протекающие через государственные границы, внутри производственно - хозяйственных компонентов, между ними - через мировые рынки труда - определяют облик новой цивилизации. В условиях распространения информационных технологий главными становятся знания, неотделимые от человека, а условия их развития и применения оказываются все более доступными. По определению П. Друкера, «знания становятся подлинным капиталом и главным ресурсом для создания богатства». Автор приходит к любопытному выводу: «Переход к знаниям и образованию в качестве пропуска к хорошей работе и возможности сделать карьеру прежде всего означает переход от общества, в котором главной дорогой к успеху был бизнес, к обществу, в котором бизнес является лишь одной из возможностей, притом не самой лучшей».
  Аналогичны представления французского социолога А. Турена: по мере расширения информационно-насыщенных видов деятельности культурное производство будет оттеснять материальное на второй план. Культура приобретает роль критерия общественного развития. Принцип «прежде всего - человек, затем - вещи» становится реальностью. Производство нового типа имеет настоятельную потребность в гуманизации, одушевлении человека. Человек ставится в центр контроля над потоками информации. На ее основе он должен принимать решения и грамотно устранять незапрограммированные ситуации. Вследствие интеллектуализации труда разница между свободным и рабочим временем стирается, так как во многих случаях человек использует часть своего свободного времени для пополнения и совершенствования интеллектуальных способностей. Складываются новые социально-культурные приоритеты: акцент на индивидуальности и идентичности служит характеристикой поднимающихся социальных слоев и групп. Самоценность культурной составляющей труда обнаруживает себя в радикально новом социальном феномене: в росте так называемого третьего сектора экономики. Это сфера добровольного труда, где люди работают на общественных началах, а не за деньги. Именно добровольный труд манифестирует органическое сочетание труда с ценностями самовыражения и свободы творчества. Об исторической значимости добровольного приложения сил и талантов человека И. Рифкин говорит так: «В рыночном секторе производительность является единственным критерием, и поэтому машины в этом секторе должны занять место людей. В противоположность этому в Третьем секторе упор делается на развитие человеческих отношений, возможностей сопереживания, на солидарность и ответственность, то есть те свойства, которые чужды машинам». И. Рифкин специально подчеркивает, что повсюду в мире возрастает социальное значение некоммерческого сектора.
  Итак, культурно-созидательная функция труда набирает силу. Труд, с которого «сорвана» антагонистическая экономическая форма, - это уже не труд animal laborans, a продуктивная деятельность, целью которой становится всестороннее развитие человека - эмоционально-волевой и когнитивной сферы подлинного субъекта труда. Но открыть двери самосовершенствованию человека в трудовом процессе можно лишь за счет радикального улучшения и совершенствования отношений между людьми, т.е. преобразования их социального бытия. С полным пониманием Э. Фромм писал, что свобода и экономические гарантии, а также организация общества, при которой труд является осмысленным, значимым проявлением способностей человека, - все это факторы, благоприятствующие осуществлению природного стремления человека к реализации своих возможностей.

Темы рефератов

  1. Зависимость уровня жизни от состояния экономики.
  2. Изменение положения человека в процессе производства.
  3. Воздействие НТР на различные сферы деятельности.
  4. Социальные последствия НТР.
  5. Производство как процесс взаимодействия материальных и духовных факторов.
  6. Философское объяснение соотношения «человек - труд».

 
© www.textb.net